Previous Entry Share Next Entry
 Если человек что-то любит...
traveller2
Originally posted by starij_abramych at  Если человек что-то любит...
Буковский иногда рассылает по френдам всяческие вещи, которые ему понравились. Давеча прислал гуляющий по Инету рассказик с пометкой "гениально". Делюсь с сообщниками.


Александр Шаргородский
Если человек что-то любит...

- Что ты думаешь, если мы приготовим яичницу  из шести яиц, а? - спросил дед, когда мы коротали один из вечеров  в нашей ленинградской квартире.
- Я не против, но где мы  возьмем яйца?
Дедушка высовывал язык и поднимал кверху  палец:
- В этом-то и весь вопрос. Ты печальный мальчик, Хаимке, ты  не любишь парить над землей. Любой дурак может сделать яичницу  из шести яиц, когда есть шесть яиц. А
я тебя приглашаю к  талмудической дискуссии - как приготовить яичницу из шести яиц,  когда нет ни одного.
И мы начинали беседу, где дед рассказывал  мне о  Баал-шем-Тове, как тот гулял в польских лесах, как  приходил в транс, слушая пение ручьев и соловья, о Нахмане из  Брацлава и о Менделе из Коцка, и где не было ни слова ни о яйцах, ни  о яичнице.

Талмудические дискуссии кончались обычно хлебом,  который мы макали в подсолнечное масло и закусывали луком. Я ел  с отвращением, дед - наслаждался.
- Мы едим с тобой солнце, Хаимке,  - говорил он, - хлеб из-под солнца, масло - из-под солнца. Если бы  мне
принесли эту проклятую яичницу из шести яиц, я б  сказал:
- "Товарищ, уберите вашу сковородку и  не  загораживайте мне солнце".
Дед мой сам был солнцем.  Он утверждал, что является потомком самого Баал-шем-Това.
- А если  я потомок, то, значит, и ты, - говорил он и химическим карандашом на  обрывке газеты начинал рисовать генеалогическое древо. В  самом низу - великий Баал-шем-Тов. Дед, не задумываясь, помещал на  ветки
цадиков, праведников, ребе, мудрецов. Он был выдумщик,  мой дед. Я думаю, никого не существовало в нашем роду.
Насколько  я знаю, все были сплавщиками леса на реке. 

Ему трудно было скрывать свое хасидское прошлое, радость так и вырывалась из него. Он  мог все бросить вдруг и начать танцевать. Дед получал  скудную пенсию, покупал на субботу лапшу, из которой готовил  запеканку, и
четвертинку водки. Каждую субботу наша  каморка превращалась в чудесную шкатулку, полную тайн,  света,
тепла. Горели свечи, на столе откуда-то всегда была  белая скатерть, красовалась хала. Дед начинал молитву, он обращался  к Б-гу всегда с улыбкой. И начинал танцевать хасидские  танцы, которые по огненности своей
напоминали цыганские.
-  Прекратите дебош! - орали cоседи. - Не то вызовем  милицию!
- Мешугге! - подмигивал мне дед. - Они хотят остановить  радость! Даже милиция не может остановить ее. Хасид рождается на  свет, чтобы славить веселье и петь гимны жизни. Жаль, что ты  очень печален. Это грех... Ты думаешь, что твои родители не  вернутся? Слушай меня – они уже садятся в поезд. Я вижу, как  они поднимаются в экспресс "Колыма - Ленинград". Давай, подумаем,  как мы их встретим.
Дед всегда жил в ожидании чуда.
- Прислушайся,  Хаимке, ты чуешь, как стучат колеса? Я думаю, они приедут к твоему  поступлению в институт. В какой ты хочешь?..
Идиот, я хотел в  Институт международных отношений.
- С двумя родителями в Сибири?  - сомневался дед. - Может, тебе лучше  выбрать целлюлозно-бумажный? Хасид еще
может быть послом в Сибири,  но не в Новой Зеландии.
- Почему именно в Новой Зеландии, дедушка?
- Мне нравится эта страна. Мне кажется, евреи там хорошо живут. 
Так шла моя учеба. Вместо математики и физики я  познавал мир еврейских мыслителей и пророков.  Приближались
выпускные экзамены. Я очень волновался.
- Ныт  гедайге! - успокаивал дед. - Ты все сдашь - настоящий хасид  все знает. Ему подсказывает Б-г. Это надежнее, чем сосед по  парте. Перестань нервничать, все будет хорошо!
Дед оказался прав  - я удачно проскочил физику, химию и тригонометрию. Но вот  настала очередь сочинения по литературе. Мы должны были его писать  шесть часов. Когда комиссия вскрыла конверты с темами, я понял, что это мой конец. Первая тема была "Сталин и  вопросы земледелия", вторая "Сталин и проблемы  языкознания", третья - "Добро 
и зло в освещении великого  Сталина".
Меня бросило в жар. За всю свою жизнь я не прочел ни  одной строки этого человека и из всех его мудрых фраз знал только  одну: "Жить стало лучше, жить стало веселее", после  произнесения которой оба моих родителя уплыли на Колыму. Добро и  зло! Я точно знал, где проходит граница между ними. Она проходила  через дверь нашей комнаты. И там, где царило добро, на скрипучем  венском стуле с книгой в руках сидел мой дед.


Благодаря деду я знал все, что написано в Талмуде о добре и зле, но кого это  интересовало? Прошел час, другой, третий. Многие уже сдавали свои  сочинения. 

Внезапно я как бы услышал голос деда.
- Никогда  не теряй надежды, - сказал он. - Хаимке, ингеле майне, возьми перо,  улыбнись Б-гу и пиши.
- Что? - тихо спросил я.
- Добро и зло в  произведениях этого ганефа.
- Я не читал ни одной его строки.
-  Ныт гедайге! - успокоил дед. - Никто не читал. Пиши! Шрайб!  Ты напишешь что-то особенное.
Дедушкин голос пропал, и вдруг меня  осенило. Все мысли еврейских мудрецов, которые мне читал дед, всю  мудрость
Баал-шем-Това, провидца из Люблина, Филона Александрийского и других я  решил вложить в уста грузинского разбойника. Начал я с досточтимого Гилеля. Обмакнув перо, жирно в правом верхнем  углу вывел эпиграф: "Видимое - временно, невидимое - вечно. Иосиф  Сталин".
Три часа, не отрываясь, писал я сочинение, заставляя  тирана изрекать мудрости великих людей моего народа. Я также  вставил несколько мыслей моего деда и ими же закончил свое  сочинение.
"Если в человеке мало железа, учит нас товарищ Сталин, -  писал я, - это еще не значит, что в него надо стрелять".
* *  *
Дома я все поведал деду. Он долго молчал, расчесывая рукой  бороду. 
Потом взял узелок и начал складывать туда книгу,  зубную щетку, носки.
- Что ты делаешь, дедушка? - спросил я.
- Ты  слышишь стук колес? - спросил он. - Так это не мама с папой - это за  нами! Подай-ка мне твою маечку! И где твое теплое белье?
Дедушка  начал складывать узелок - кальсоны, бутылку подсолнечного масла, пару луковиц.
- А теперь давай потанцуем! Почему не порадоваться,  пока их нет...
Всю ночь мы танцевали. За нами никто не пришел. Мы танцевали и назавтра, и послезавтра. Мы проплясали целую неделю -  пили, ели мы самые вкусные вещи, которые тогда можно  было достать. Наконец в дверь позвонили.
На пороге стояли учителя  моей школы во главе с директором. Все они расплывались в  сладких улыбках. Директор натянул на меня какой-то венок,  химичка обняла, биолог просил автограф. Я ничего не понимал. Из-за  спин они достали вдруг букеты, и я оказался  заваленным хризантемами, сиренью, гладиолусами. Затем они  звонко
запели: "Сталин - наша слава боевая, Сталин - нашей  юности полет..." - и, вручив мне грамоту, расцеловав меня в  уста, ушли.
Я развернул грамоту. Под огромным портретом  Сталина было напечатано, что мое сочинение заняло первое место на  городском конкурсе работ, посвященном произведениям  Иосифа Виссарионовича.
- Я ничего не понимаю, дедушка.
- Что  здесь понимать? Ты не читал этого ганефа. Никто в этой стране его не читал. Поэтому все мысли твои понравились, и я боюсь, как бы они не  понравились самому Сталину. Он сам себя не читал, Хаимке. Мне  кажется, он сам себя и не писал.

* * *
Однажды, когда я шел  по Владимирской, рядом со мной затормозила черная "Волга".
Меня  втолкнули внутрь, натянули на глаза повязку и приказали  молчать. Мы ехали долго. Потом меня вывели, подняли по какому-то  трапу, заурчали моторы, и я понял, что это самолет. Летели мы часа  два.
Затем самолет приземлился, меня опять засунули в машину,  повезли. Затем она затормозила. Меня ввели в какой-то кабинет, где густо пахло табаком, и усадили на кожаный диван. Я тихо сидел  с повязкой на глазах. Кто-то подошел ко мне сзади и поцеловал в  затылок. Острые усы кольнули меня, и тут маску внезапно сорвали.  Передо мной предстал великий вождь и учитель.  Он  улыбался.
- Выдымое - врэменно, - мягко проговорил  вождь, - нэвыдымое вэчно. А, как сказано! Ты, малчик, собрал  во-едыно всэ мои лучшые мысли, и, когда я пэрэчитал сэбя, я вновь  понял, что я мудр. Я прав, малчик?
- Совершенно верно, - я  поднялся.
- Сядь. Сколько раз в дэнь ты учышь мои мысли?
- Три, -  соврал я, - утром, днем и перед сном.
- Конспектыруэшь?
-  Обязательно!
- Сколько всэго моих изрэчэний знаешь?
Я прикинул  все то, чему меня учил дед, - от пророка Исайи до Гейне. 
- Около  пятисот.
- Нэмало, - сказал вождь. - Даже товарищ Сталин  столько нэ помнит. Гэнэрирует, но нэ помнит.
Сталин затянулся  трубкой, выпустил дымок.
- Мнэ нравятся мои мысли. У меня к ним  слабост, - он процитировал Гилеля: - "Если чэловэк нэ покоряет  пустыню, пустыня покоряет его". Нэплохо сказал товарищ Сталин,  а?
- Мудро, - кивнул я.
- Ты нэ помнишь, когда она пришла мнэ в  голову?
- После первого съезда Советов, - брякнул я.
- После рэчи  Троцкого?
- Именно.
- Хорошо я ему отвэтил, - он опять затянулся.  - "Выдымое - врэмэнно, нэвыдымое - вэчно". А это когда?
- На  втором Всесоюзном  съезде ботаников, - меня уже несло.
-  Молодэц, малчик! Ты льешь бальзам на мое горское сэрдце. Напомни-ка мнэ кое-что из моего в этом роде!
Я задумался. Терять мне  было нечего. Мыслью больше, мыслью меньше - узнай они, все  равно расстреляют. Я начал искать подходящую мудрость. В  голове почему-то все время крутилось "Не потому ли евреев  считают богатыми, что они за все расплачиваются?" или  "После Исхода о свободе говорят только с еврейским акцентом". Все  это
как-то вождю не подходило.
Наконец я нашел у Гилеля.
- Если  человек не становится больше, - произнес я, - он становится  меньше. 

Сталин засмеялся.
- .....Когда ему отрубают голову, - он  с удовольствием провел ладонью по усам. - Хорошо сказано! Кажется,  на заседании всемирного Интернационала, тридцать первый год?
-  Июль, - добавил я. Что мне было терять?
- Знойный июль, - сказал  Сталин. - Что мне в тэбэ нравится, малчик, так это то, что знаешь нэ  просто мои мысли, но и мои любимые мысли. Ты их так хорошо собрал в  своем сочинэнии, что я хочу его использовать в моей  рэчи,
посвященной Вэликому Октябрю.
- Служу  Советскому  Союзу! - я отдал салют. - Все ваши речи мы всегда слушали с большим  вниманием.
- Почэму "слушали"? - насторожился Сталин. - А  сэйчас?
- Сейчас мама с папой в Сибири.
Вождь ничего не спросил,  а просто что-то пометил у себя в календаре. Затем испытующе посмотрел на меня.
- Писать хочэшь?
- Что? - не понял  я.
Сталин не спеша сел, положил ногу на ногу. В черных  сапогах его плавала моя потерянная морда.
- Видышь ли, малчик, -  начал он, - мои мысли, которые пэрэсказываэшь ты, нравятся  мне значительно больше, чем мои мысли, которые излагает  Цукельперчик.
Тогда я впервые услышал эту фамилию. Сталин взял в  руки мое сочинение, прочитал что-то про себя и добавил:
- Ай да  Сталин, ай да молодец!
Затем нажал кнопку на столе.
- Цукельперчика!  - приказал он.
Тут же раскрылись двери, и в них влетел запыхавшийся  полный еврей в блестящих мокасинах и модном западном костюме,  с ручкой в руках.
- Все пишете, джигит? -  спросил Сталин.
Голос его был полон иронии.
- Пишу, Иосиф  Виссарионович!
- К какой дате?
- К Сталинской конституции.
-  Познакомься! - он  указал в мою сторону.
- Дмитрий, - я встал,  пожал руку, она была влажной.
- Сколько пятилеток ты мне пишешь,  Цукельперчик? - поинтересовался Сталин.
- Ч-четыре, - ответил  тот.
- И четыре пятилетки ты излагаешь мои мысли скучно, вяло.
У людей уши вянут, как банан в засуху. Ты сушишь мои мысли,  как суховей розу. А мои мысли, которые излагает этот  мальчик, свежи, как воды арыка, и глубоки, словно артезианские  колодцы в Кара-Кумах.
Я видел, как Цукельперчика забила  лихорадка.
- Не дрожи, - сказал Сталин, - у меня в глазах рябит.  Скажи лучше, откуда ты их берешь, мои мысли?
- Из Полного  собрания ваших сочинений, товарищ Сталин.
- Врешь! - Сталин  побагровел. - Я считаю, ты их выдумываешь!
Ознакомься с моими  истинными мыслями, родником мудрости всего живого! - Сталин  протянул
Цукельперчику мое сочинение.
Цукельперчик был мудр.  Он происходил из древней еврейской семьи, чьи предки были изгнаны  из Иерусалима 
и прошли весь путь изгнания через  Португалию, Испанию, Неаполь, Германию и Польшу. Все его дедушки  были раввинами. И прадедушки тоже. Еще до Высшей партийной  школы он окончил хедер и ешиву. Он говорил на
иврите, идиш и  арамейском. Каждую фразу, которую я всунул в рот вождю, он знал с  пяти лет наизусть и знал, кому она принадлежит.  Но он не сказал  ничего - он был мудр, Цукельперчик. Он только покачал головой и,  глядя в очи тирана, произнес:
- Да, это действительно  кладезь мудрости всего живого.
- Понимаешь, - сказал Сталин.  - Подойди поближе.
Цукельперчик приблизился.
Сталин выбил на его  седую голову трубку.
- Если человек не становится больше, -  произнес он, - он становится меньше. Иди! Займись  партийным архивом...
Он еще раз выбил трубку на седины  Цукельперчика, и тот вышел.
- С завтрашнего дня все мои  речи будешь писать ты! Теперь уже задрожал я.
- Я?.. Я  недостоин...
- Я решаю, кто достоин, кто нет! - отчеканил  Сталин.
- Потом, я хотел в институт поступить...
- В какой?
-  Международных отношений.
- Ты уже поступил, - Сталин начал набивать  трубку и подытожил: - завтра тебе принесут диплом с отличием.
* *  *
Дедушка мой метался в поисках меня по всему Ленинграду –  никто ничего не знал. Он не знал, что и подумать. Однажды  раздался звонок.
- Товарищ Головчинер?
- Да, - сказал дед.
-  Звонят из Министерства внутренних дел. За вашего внука можете не  волноваться. Ясно?!
- Не совсем, - сказал дед.
- С ним все в  порядке. 
Больше ничего сказать не можем, - и трубку  повесили.
Вскоре стали происходить совершенно непонятные вещи.  Деда вдруг переселили в большую квартиру с окнами на Неву, где раньше жил генерал-фельдмаршал Кутузов. Ему подавали  пасхальное вино в кашерном сервизе барона
Бродского. Вся квартира  была заставлена шкафами, полными фолиантов из библиотеки  Шнеерсона. У окна
качалось вольтеровское кресло. Дед сидел  напротив Петропавловской крепости в вольтеровском кресле,  где когда-то качалась задница фельдмаршала, и целыми днями читал  тома Любавичского ребе в золотых переплетах.
- Майн Готт! -  вскрикивал он. - Какие мысли, и не с кем поделиться!
Квартиру ему  приходили убирать.
Мацу доставляли из Иерусалима.
Фаршированную рыбу  - из Бруклина.
Дед верил в чудеса и ничему не удивлялся. Но -  такое!..
Чудеса продолжались. За пару дней до  октябрьских праздников раскрылись двери, и в них появились мои  папа и мама.
Дед снова не удивился.
- Я слышал стук колес  вашего поезда, - сказал он, не отрываясь от книг.
- Нас доставили  на самолете, - уточнил папа. - Почему ты живешь в квартире Кутузова, татэ? Откуда золотой бокал, и где Дима?
Два дня, оставшиеся  до праздника, дед рассказывал о том, что произошло, и в конце  концов мои родители подумали, что он спятил. Наконец наступило 7 ноября. Великий вождь начал свое выступление по радио.  Дед побежал к выключателю, намереваясь вырвать шнур.
- Я  не хочу слушать этого хазера!
И вдруг застыл.
- Выдымое - врэмэнно,  невыдымое - вэчно, - донеслось оттуда.
Дедушку зашатало.
- Ша, -  закричал дед, - ша!
- Если человек не покоряет пустыню, - с сильным  кавказским акцентом сказало радио, - пустыня покоряет человека.
-  Майн Готт, вы слышите!! Майн Готт! Ганеф цитирует меня.
Папа с мамой  пришли в состояние паники.
- Вус, татэ? Что происходит?
- Ничего,  - ответил дед, -- горнышт! Или я сошел с ума, или великий вождь  читает сочинение нашего Хаимке!
Родители мои поняли, что  он  таки рехнулся.
- Если человек не становится больше, -  продолжало радио, - он становится меньше.
- Гилель! - закричал дед,  тыча томом в нос моего отца. - Гляди, Гилель.
Деда успокаивали,  ему дали таблетку валерианки, мама тайно подмешала в чай брому. Дед  не успокаивался.
- Вы считаете меня мешугге, - обиженно сказал он, - тогда я вам могу сказать последнюю фразу речи этого ганефа: "Если  в человеке мало железа - это не значит, что в него  надо стрелять".
Через несколько секунд, уже с восточным акцентом,  из черной тарелки донеслось:
- Если в человеке мало  железа, дорогие товарищи, это не значит, что в него надо  стрелять.
Речь вождя кончилась. Родители были в прострации. Дед  загадочно смотрел на замерзшую Неву.
- Что мне вам сказать, -  произнес он, - еврейские умы крутятся в своих могилах.
Мама  плакала на диване генералиссимуса Кутузова.
- Это все оттого, что мы  сидели, - повторяла она. - Сын пропал, дед свихнулся. И у нас  галлюцинации - никакой это не Сталин.
- Мы передавали речь  товарища Сталина, - сказало радио.
Страшная пауза повисла  в квартире.
- Б-же!
 Он попал в гости к Сталину, - вскричала мама, - а Сталин своих гостей съедает.
Родители  сидели убитые, как вдруг венецианское окно распахнулось, и в него  влетел румяный полковник.
- Адъютант Дмитрия Яковлевича  - полковник Куницын!
Все долго вспоминали, кто это Дмитрий  Яковлевич. Наконец, догадались, что это Хаимке.
- Дмитрий Яковлевич,  - чеканил полковник, - велел передать, что он здоров. Вот подарки и  диплом
Института международных отношений. Дмитрий  Яковлевич просил повесить его в рамочку. Родители сидели, изучая  мой диплом.
- Таки он стал цадиком при этом ганефе, стал  шишкой, - нарушил молчание мой дед.

* * *
Он отгадал, мой  дед. Я ведь действительно работал цадиком у Сталина. Мне дали стенографистку, и, вспоминая
всяких цадиков, ребе и  хасидов, Гилеля с Шамаем, Исайю с Иеремией, я диктовал  ей сталинские речи к торжественным
датам. Первое мая  сменялось октябрьскими праздниками, День конституции - Днем  танкиста. Я диктовал.
- Славные советские шахтеры, - начинал я и тут же добавлял что-нибудь услышанное от деда, - от равноправия  до братства довольно не близко!
- Товарищи танкисты, - вопил  я, ища в мозгу что-нибудь свеженькое, - нельзя поставить  на колени того, кто привык ползать!
- Товарищи композиторы,  славные артиллеристы!.. И так далее...
- Дмитрий, - сказал  однажды Сталин, - мы тобой довольны. Хочешь диплом Высшей  партийной школы?
...Родители и дед ждали меня, но я у них не  появлялся. Периодически в окна их квартиры залетал румяный полковник  Куницын, лобызал всех, раздавал подарки, а однажды - свернутый в  трубочку диплом Высшей партийной школы.
На стенах моей  квартиры красовалось много моих дипломов, и все с отличием.
-  Будешь писать в том же духе м представим тебя к Сталинской премии по  литературе, - пообещал вождь.
* * *
Однажды в столовой  партийного архива я встретил Цукельперчика.
Он полысел, костюм  несколько был потерт, как, впрочем, и сама рожа.
Он жадно ел  сметану.
- Хотите попробовать? - спросил он.
- Нет, я ее не  люблю.
- А зря, со сметанкой человек становится больше. А если он  не становится больше, он становится меньше, не правда ли? - голос  его был полон сарказма. Не знаю почему, но я стал ждать  недоброго.
Вскоре, когда я зачитывал вождю "его" очередной доклад,  на сталинской даче появился Цукельперчик. Он вежливо слушал мое  чтение. Вождь восхищался своими мыслями.
- Неплохо, неплохо, -  говорил он. - "Закон разрешает человеку быть глупым, если ему  это нравится!" Метко сказано. Афористично! И точно. Кинжал  в сердце врага! Кто, кроме меня, может так сказать?
И тут  выступил Цукельперчик.
- Никто, - сказал он, - никто не может так  сказать, дорогой Иосиф Виссарионович! Но эту фразу произнесли не вы.
Я понял - Цукельперчик пришел меня зарезать. Сталин не повел  и бровью.
- Подойдите, - сказал он и выбил на голову  Цукельперчика пепел горячей трубки. - Значит, эту фразу сказал не я?  А кто?
- Еврей, - сказал Цукельперчик, - английский еврей Нессел.
- Нессел? - задумчиво произнес Сталин и вновь стал  выколачивать трубку о мудрую голову Цукельперчика. -  Английский еврей Нессел... Хорошо. А это - "Видимое - временно,  а невидимое - вечно" – тоже написал английский еврей?
В глазах  тирана вспыхнули два костра.
- Нет, не английский, - дрожа  ответил Цукельперчик. – Испанский Иегуда Галеви из  Кордовы.
Сталин продолжал стучать трубкой по башке  Цукельперчика. 
Странный звук, напоминавший стук топора дровосека, летал по даче. 
- А какой еврей написал: "Если человек не покоряет  пустыню, то пустыня покоряет человека?"
- Иерусалимский, -  ответил Цукельперчик. - Гилель, второй век до нашей эры.
- Пес! -  вскричал Сталин. - Гилель, второй век!!! Ее произнес я! Первый съезд  Советов! Петроград!
Семнадцатый год!
Цукельперчик был бледен.  Он чувствовал, как падало давление, гемоглобин, отказывала  печень.
- Подлый пес, - рычал Сталин. - Может, по-твоему, "Какой мир  у гиены с собакою - такой мир у богатого с бедным" - не  мое?!
Видимо, у Цукельперчика наступил паралич мозга.
- Не ваше, - сказал он. - Бен-Сира, Палестина, второй век до нашей эры.
-  Палестина?! - взревел вождь.
- Товарищ Цукельперчик, - неожиданно  спросил Сталин, - вы любите грушу? Молодую, сочную, стройную?
-  Очень, дорогой Иосиф Виссарионович! – растроганно ответил  Цукельперчик. - С детства...
Через полчаса  Цукельперчик висел на груше...
Сталин сидел в кресле, дымил  и задумчиво глядел на раскачивающегося Цукельперчика.
- Если  человек что-то любит, - произнес он, - надо для него это сделать.  Чего бы это тебе ни
стоило. Неплохо сказано, а? – он повернулся ко  мне. - Или как я там однажды сказал: "Не потому ли евреев считают  выше других, что я их часто  вешаю?"
Он рассмеялся. 



  • 1
Периодически одна моя подруга высылает подборки умных мыслей разных людей всех эпох. Вскользь просматриваю и честно удаляю. Теперь поняла, почему. Спасибо.

Особенно много фальшивых цитат гуляет в фейсбуке. Только что выловил фальшивку якобы из Фейнмана. Меня такие фальшивые цитаты (как правило, напыщенные и бессмысленные) только раздражают. В мусор!

да, замечательный рассказ, жаль что я его давно читал...

Рома, трудно найти что-нибудь что вы не читали. А мне только вчера прислали ссылку.

Например, зеленого крокодила АГД не читал)))

Здесь, как мне кажется, более полная версия:
http://www.sem40.ru/library/24434/

Большое спасибо...

Понимать ли это как резкое неодобрение … или наоборот, одобрение?..

Простите - ничего отрицательного в этом моем комментарии не было :-).
Мое "мда" должно было означать эдакий еврейский грустный вздох по поводу судьбы героя рассказа.
(И благодарность автору журнала за интересные записи ;-)).

Спасибо, Женя!

Какой милый рассказик!

Меня тоже улыбнуло.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account