Previous Entry Share Next Entry
История о любви с грустным концом
traveller2


Arthur Koestler, The Invisible Writing
Артур Кестлер, Невидимые письмена


В начале 1930х Артур Кестлер был активным членом коммунистической партии Германии. По заданию Коминтерна он отправился в СССР с целью написать Большую хвалебную книгу. Предполагалось, что она буден издана на многих языках.



В СССР Кестлер провел, кажется, около полугода. Он побывал в Москве, Ленинграде, на Украине (в частности, в Харькове, который тогда был столицей Украины), в Закавказье и в Средней Азии. Хвалебную книгу он действительно написал, но она так и не была опубликована целиком. Кое-какие отрывки (те, что пропустила цензура) были опубликованы по-немецки в небольшой брошюре, предназначенной для украинских немцев. Представьте себе, в те годы на Украине существовали обширные немецкие колонии. Оригинал книги был утерян, но много лет спустя Кестлер получил пакет из Украины, в котором лежала пожелтевшая брошюра.

В 1954 году, когда Кестлер поменял свои взгляды на противоположные и стал антикоммунистом, он издал книгу воспоминаний в двух томах. Второй том называется “Невидимые письмена” и охватывает 1932-40 годы. На русском языке изданы некоторые фрагменты этой книги (переводчик Л. Сумм).

Наиболее интересны в этой книге, на мой взгляд, те места, где он описывает голодомор на Украине.
И еще довольно подробное описание (хотя и мимоходом) методов, которыми пользовались посланцы Коминтерна в западных странах. По нынешним представлениям, иначе как террористами и уголовниками их не назвать. Террористы и уголовники… И все эти уголовно-криминальные операции планировались в Москве, а исполняли их одурманенные идеей о счастливом будущем рядовые коммунисты, члены компартий разных стран.

Но сегодня совсем не хочется о политике. Я выбрал совсем другой фрагмент, о любви. (Предупреждаю фрагмент довольно длинный.) Говорят, с возрастом люди становятся прагматичными и несентиментальными. Со мной почему-то этого никак не происходит.
Итак, о любви…

********

1932.

Все началось в поезде — и неудивительно, ведь в России поезда дальнего следования играют ту же роль, что на Западе трансатлантические пароходы: путешествие дает иностранцу чуть ли не единственную возможность завязать знакомства за пределами официальных контактов.





Еще на станции в Тифлисе произошло короткое замыкание и в спальном вагоне погас свет. Я сидел один в темноте, и тут вошла девушка, а за ней — высокий человек в форме красного командира. Он где-то раздобыл свечу, и в ее мерцающем свете я впервые увидел Надежду Смирнову — гибкую девушку лет двадцати пяти, не уступавшую ростом своему спутнику. Черный, явно сшитый на заказ костюм подчеркивал ее стройность. Пламя свечи бросало сияющий отблеск на пышные темные волосы. Ее лицо было обращено ко мне в профиль — классическая, надменная и чистая красота. Я до сих пор убежден, что ничего прекраснее в жизни не видел: необычайно высокий, подымающийся сводом лоб, губы греческого юноши, словно высеченные резцом скульптора. Она повернула голову, и я обнаружил в ее лице тревожный контраст между профилем и фасом: профиль был грозно-прекрасен, анфас девушка тоже была очаровательна, но совсем по-иному. Невероятно большие темные глаза (зрачки расширились, приноровляясь к слабому освещению) казались слегка близорукими, ей как будто хотелось приблизить свое лицо к лицу собеседника, рассмотреть его, но она запрещала себе это движение, и оттого к неземному совершенству ее черт прибавлялось нечто печальное и трогательное. В профиль Надежда выглядела величественной, недосягаемой знатной дамой; анфас — совсем молоденькой девушкой. Движения ее были быстрыми и порывистыми. Я тут же сравнил ее тонкую фигурку с легендарным образом петербургских балерин, которых никогда не видел.

Видение длилось лишь несколько секунд. Офицер негромко, вежливо извинился, Надежда молча наклонила прелестную головку — они попали не в то купе. Они ушли. В обоих чувствовалась порода, изящество, воспитанность, совершенно неуместные в тусклом пролетарском мире. Поезд наконец дернулся, и я лег спать, томясь мучительной и запретной тоской по загнивающему буржуазному Западу, где женщины, обладающие подобной осанкой и красотой, источают аромат духов и долгие часы проводят за туалетным столиком.

Рано утром я поднялся и вышел в коридор глотнуть свежего воздуха — и сразу же увидел Надежду. Она стояла у окна напротив своего купе, соседнего с моим, по-видимому, любовалась пейзажем.

Я пристроился у своего окна. Ее красота так поразила меня, что я не мог произнести ни слова. Меня вновь охватила болезненная подростковая застенчивость. Я знал: что бы я ни сказал, все прозвучит нелепо и фальшиво. Я трусливо оправдывал себя тем, что у нее есть спутник, тот высокий офицер-красноармеец. Так — молча — мы провели минут пять, и Надежда удалилась в свое купе. Потом она спрашивала, почему я держался так высокомерно-угрюмо и не заговорил с ней. Я признался в своих страхах, но она мне не поверила.

Я пошел в вагон-ресторан, и через минуту в дверях появилась Надежда. Официант проводил ее к моему столику, где оставалось свободное место, и девушка опустилась на стул, молча поздоровавшись тем же изящным, легким кивком, что и накануне. Подавив охватившую меня панику, я изобрел наконец достаточно оригинальную фразу и спросил божественное видение, не в Баку ли она едет (вообще-то других станций на этом маршруте не было).
— Да, — отвечала Надежда, — и вы тоже?

Так завязался самый горестный роман в моей жизни, и эти воспоминания преследуют меня по сей день.

Я сразу же отчаянно влюбился в Надежду. Малейший ее жест, наклон головы, когда она подносила стакан к губам, — все наполняло меня ликованием. Я знал, что влюблен, ведь самым заветным моим желанием стало тут же умереть за нее — или хотя бы коснуться ее руки. Мне уже стукнуло двадцать семь лет, но я вновь пал жертвой вечной романтической иллюзии.
Вагон-ресторан на удивление хорошо снабжался: черный хлеб, огурцы, селедка, водка, чай и красная икра. Я заказал все, что было в меню. На Кавказе многие начинают день с изобильной “закуски”, но я впервые в жизни пил водку в восемь часов утра. Изумительный эффект. На Украине я научился пить водку по всем правилам: опрокидываешь маленькую стопочку чистой, прозрачной, огненной жидкости (“водка”, “водочка” — эти ласковые уменьшительные означают попросту “вода”), подносишь к лицу ломоть ржаного хлеба, вдыхаешь его насыщенный, чуть кисловатый, освежающий голову аромат и хрупаешь большой огурец, засоленный с петрушкой. Надежда сперва слегка удивилась, затем улыбнулась и принялась с любопытством наблюдать за мной, заслоняя свое лицо стаканом с чаем. Внезапно она откинула волосы за спину, отставила в сторону безвкусный чай и протянула через стол пустую рюмку, предусмотрительно поставленную официантом подле ее прибора. Какое счастье! Ее рука движется мне навстречу, словно заключая тайный союз.

Мы просидели в вагоне-ресторане до полудня, мы болтали, ели красную икру и выпили всего лишь одну маленькую бутылку водки. Я с облегчением услышал, что высокий офицер остался в Тифлисе — просто знакомый, сказала она, проводивший ее на поезд. Узнал я также, к немалому своему удивлению, где работает Надежда: она служила в отделе водоснабжения горсовета Баку и возвращалась из Кисловодска, кавказского курорта минеральных вод, где провела полагавшийся ей раз в году двухнедельный отпуск. Надежда свободно говорила по-французски с мелодичной русской растяжкой — любой другой акцент в этом языке я считал недопустимым. Она немного изъяснялась и по-немецки; воодушевившись, Надежда цитировала Пушкина и Маяковского. Ей была присуща сдержанная живость манер, она не брала на себя инициативу, но охотно откликалась на мою, и я угадывал в моей собеседнице неколебимую благовоспитанность jeune fille de bonne famille, чей отец, чиновник средней руки, с трудом сумел оплатить ее обучение в чем-то вроде российского “Sacrе Coeur”. Все это никак не сочеталось с отделом городского водоснабжения. Я так и сказал, и Надежда еще шире раскрыла свои большие глаза, демонстрируя удивление. Когда она так раскрывала глаза, не произнося вслух вопроса, и их сияние почти вплотную приближалось к моему лицу, я терял голову. Я повторил:

— Отдел водоснабжения — не может быть!

— Почему? — спросила она. — Чем бы вы занялись на моем месте, скажите пожалуйста?

Я искренне ответил, что принял ее за актрису Большого театра, за приму-балерину или, по крайней мере, за жену народного комиссара.

Она улыбнулась и ответила чуть насмешливо, но так, что я не посмел развивать эту тему:

— В отделе водоснабжения жизнь поспокойнее.

Она охотно слушала, а разговор в основном вел я. Три или четыре часа я трещал без умолку, рассказывал о Париже, Вене, Египте и Северном полюсе. Надежда поощряла меня, сперва небрежно, но постепенно в ее расспросах о Европе зазвучала жалобная настойчивость, неутолимая ностальгия. Я уже знал, как безнадежно томятся образованные русские хотя бы по отблеску того мира, который им никогда не будет дозволено увидеть. Я всем сердцем сочувствовал Надежде и впервые начал смутно осознавать, сколь чудовищен режим, отрезавший двести миллионов своих подданных от всей остальной планеты. Надежда задавала вопросы один за другим, то разумные, то обезоруживающе наивные и невежественные, и на моих глазах изящная, надменная девушка превращалась в ребенка, привязанного тяжким недугом к постели, — так больная девочка жадно расспрашивает о детском празднике, куда ей не суждено попасть. Контраст между неприступным, классически прекрасным профилем и внушающим безотчетное сочувствие лицом, повернутым анфас, стал более явным и в то же время более понятным мне.

Мы вышли из вагона-ресторана, и Надежда пригласила меня в свое купе. Там мы оставались, пока поезд не прибыл в Баку. Мы посмотрели книги, привезенные мной из Европы, потом Надежда внезапно решилась показать мне наряд, добытый через посредство какого-то знакомого своего друга в Кисловодске: шерстяной джемпер и пару импортных замшевых туфель. И то и другое было самым заурядным массовым товаром, но в России ни о чем подобном и мечтать не приходилось. Я не сумел скрыть свою растерянность, Надежда сникла — она не устояла перед искушением продемонстрировать мне свое приобретение, а я испортил ей удовольствие. Я поклялся, что в следующий раз привезу ей из Европы все сокровища земли, от лионского шелка до персидского нарда; я произнес эти слова, стоя на коленях на полу купе (замечу в скобках, что, путешествуя по России, я из практических соображений одевался в русские сапоги с высокими голенищами). Надежда вознаградила меня на русский манер царственным прикосновением своих губ к моему лбу.

Во второй половине дня поезд добрался до Баку, и я пригласил Надежду на ужин. Она сказала, что живет вместе с тетей, — и вот мы нашли извозчика, отвезли мой багаж в отель “Интурист” и помчались на квартиру к тете. Это была небольшая двухкомнатная квартира: спальня и гостиная — в гостиной Надежда устраивалась на ночь на диване. Мебель старая, облезлая. Тетя оказалась сморщенной маленькой старушонкой, бесцветной, безучастной. Она одевалась опрятно и старомодно, шею ее украшал кружевной воротник. По-французски старуха говорила совершенно свободно. Я опасался, что тете мое появление придется не по вкусу, однако она не обнаружила ни малейшего неудовольствия. Любопытства она была лишена напрочь. Пока Надежда умывалась, тетя готовила чай. Мы провели еще с полчаса, лениво перебрасываясь словами, и отправились ужинать. Надежда надела новый джемпер и замшевые туфли. Поймав мой взгляд, она улыбнулась, трогательно посмеиваясь над самой собой, но промолчала. Тетя, заметив ее наряд, воскликнула: “С’est joli”. Более эмоциональной реплики мне от нее слышать не довелось.

На улице Надежда схватила меня за руку и принялась щебетать, точно птичка, выпущенная из клетки. Я спросил ее, чем занимается тетя.

— Ничем, — отвечала она, — тетя — вдова.

Я спросил, кем был ее дядя — оказалось, при царе он занимал должность консула одной европейской державы. О родителях Надежда сказала только, что они умерли.

Через несколько дней я упомянул о тете при одном моем приятеле, работавшем в ГПУ (далее я подробнее расскажу о нем). На следующий день этот человек сказал мне:

— Я спрашивал начальника о тетке вашей подруги. Начальник рассмеялся и ответил: “Старая, старая шпионка”.
Этот голос до сих пор звучит у меня в ушах. Что касается Надежды, она была всего лишь “под наблюдением”.

О Надежде и ее тете Пауль сообщил мне через несколько дней после того, как рассказал о себе. С этого момента события начинают расплываться в моей памяти, и только несколько эпизодов выделяются ярко и отчетливо, словно острова в тумане. Я блуждал по запутанному лабиринту чувств, и любая попытка начертить задним числом его план обернется упрощением или мелодрамой.

Поначалу я был потрясен и не хотел верить Паулю. Две одинокие женщины, причем одна — вдова иностранного консула, другая — ослепительная красавица, неизбежно навлекали на себя подозрение. Партия рассматривала социальное происхождение как критерий политической благонадежности, а Надежда и ее тетя несомненно принадлежали либо к аристократии, либо к верхушке буржуазии. Мне не верилось, что тетя и впрямь занималась шпионажем, слишком уж это было бы примитивно и саморазоблачительно. Возможно, в свое время консул и даже она сама, как водится, поставляли те или иные сведения разведке — скорее всего, это и имел в виду “начальник”, назвавший ее “старой шпионкой”, однако именно такое прошлое полностью исключало использование старухи для шпионской работы в нынешних условиях. А Надежда — сама мысль, что она может быть агентом иностранной разведки, казалась чудовищной и нелепой. Она находилась под наблюдением — что ж с того? Пусть только Вернер познакомится с ней, и он тут же убедится в абсурдности этой идеи.

Мы пошли пообедать в один из двух “коммерческих” ресторанов Баку. Тогда, наряду с рабочими столовыми, еще функционировали коммерческие рестораны, но они считались дурным местом, где собирались лишь иностранцы, дельцы черного рынка и “паразитические пережитки нэпа”. В каждом городе был такой ресторан, а то и несколько (самым знаменитым был московский “Метрополь”), и все хорошо понимали, что каждое произнесенное здесь слово сейчас же станет известно ГПУ, но только в этих ресторанах можно было (за бешеные деньги) хорошо поесть и выпить, причем в них царила дореволюционная атмосфера с услужливыми официантами и цыганским хором. Это было так заманчиво, что люди ради этого рисковали своей репутацией, и в залах не оставалось ни одного свободного столика…

Наш обед не удался. Я с трудом уговорил Надежду прийти. Она явилась не в новом джемпере и замшевых туфлях, а в черном, пошитом на заказ костюме. Когда она плавной, плывущей походкой направилась к угловому столику, где ждали мы с Вернером, по залу пронесся шепот восхищения. Вернер буквально выпучил глаза. Девушка приветствовала нас знакомым мне легким наклоном головы, но я сразу же ощутил, как ей неприятен Вернер.

Однажды я уже видел Надежду испуганной. Мы впервые остались наедине в моей комнате, и тут печальное воспоминание о прежнем, неудавшемся романе пробудило в ней опасение, что я обойдусь с ней небрежно, а то и жестоко. Благодаря этому опыту я знал, как выглядит Надежда, когда она напугана, и видел, что она боится Вернера. Она храбро сражалась со своим страхом, вздернула подбородок, застыла, все ее тело напряглось, словно в ожидании удара палача. В прошлый раз я почти не шутя сравнил ее с Марией-Антуанеттой на эшафоте, и теперь, сидя за ресторанным столиком, я вновь увидел, как она напряженно поднимает голову, как неестественно выпрямляет спину. В России личное достоинство не в чести и заискивать перед опасным врагом не считается зазорным, но Надежда даже не улыбнулась Вернеру. Она держалась вежливо и отчужденно, кутаясь в свое молчание, и, хотя я ощущал исходивший от нее аромат духов, сама она отдалилась от нас на тысячи миль.

Однажды мы вместе пошли на почту (я получал корреспонденцию до востребования). Пришла телеграмма из Берлина, что-то вроде: “Стокгольм и Мадрид гарантированы, Цюрих и Варшава под вопросом. Телеграфируйте маршрут, срочно высылайте материал”. Мой агент Карл Дункер сообщал о размещении моих статей в прессе, но со стороны этот текст мог показаться загадочным и даже подозрительным.

Я сунул телеграмму в карман пальто. На обратном пути Надежда по уже установившейся привычке шла рядом со мной, мы сплели пальцы, спрятав руки в тот же карман пальто, где лежала телеграмма. Возле здания, где работала Надежда, мы простились. Вернувшись домой, телеграммы в кармане я не нашел.

Она могла выпасть случайно — но это крайне сомнительно, почти невозможно. Тогда я не понимал, что произошло; теперь знаю. Если б я вовремя догадался, груз вины, накопленный мной за двадцать лет, был бы значительно легче.
Мне представлялось два логических объяснения. Либо Надежда — агент ГПУ, и все ее поведение, в том числе и откровенная враждебность по отношению к Вернеру, было лишь умело разыгранной комедией. Эта гипотеза уязвляла мое самолюбие, но я предпочел бы этот вариант, ведь мы с ГПУ были союзниками. Однако эта версия казалась нелепой, поскольку ГПУ и так читало все мои телеграммы (они проходили через цензуру).

А если Надежда была шпионкой — все во мне противилось этому предположению, — то какой интерес для иностранных держав представляет телеграмма, адресованная журналисту Кёстлеру? Бессмыслица, да и только. Но тут я припомнил, как жадно я в свой конспиративный период подбирал любые крохи информации, чтобы сообщить их Эдгару, и эта версия уже не казалась мне столь абсурдной.

В конце концов я рассказал про телеграмму Вернеру.

Авторы научной фантастики слишком мало внимания уделяют той возможности путешествия во времени, о которой я когда-то исступленно мечтал: если б изобрели машину времени, я бы сумел исправить причиненное в прошлом зло.
Донос — прямая обязанность каждого члена коммунистической партии, испытание его лояльности. Когда начались чистки, жены разоблачали мужей, мальчики подписывали заявления с требованием вздернуть отцов на виселицу. Партия научными методами вывела бациллу доноса — главное биологическое оружие в войне против человеческого духа.

За семь лет пребывания в компартии я предал только одного человека, но дороже Надежды в те годы у меня никого не было. Я без преувеличения говорил, что с радостью, с восторгом умер бы за нее. Партию, во имя которой я ее предал, я не любил, я терзался сомнениями и подчас отчаивался в Деле, но я стал частью партии, подобно тому как мои руки, мои внутренности — часть меня. Это не особые отношения, это тождество.

Я цепляюсь за смягчающие мою вину обстоятельства: я изо всех сил подчеркивал перед Вернером вероятность случайной потери телеграммы, и он вроде бы спокойно принял мой рассказ, и потом, я же был уверен, что всеведущие товарищи во всем досконально разберутся и найдут ускользнувшее от меня безобидное решение этой загадки. Я ведь не мог знать, что спустя три года начнется террор и подобного заявления будет достаточно, чтобы погубить любого человека, обречь Надежду на участь Марии-Антуанетты.

Самое мучительное для меня — разгадка, на которую я набрел чересчур поздно. Надежда никогда не задавала мне личных вопросов, довольствуясь тем, что я сам рассказывал. Ее интересовали Париж и Берлин, Нил и Иордан, а к обстоятельствам моей личной жизни она, по-видимому, была равнодушна. Я был слеп, я не понимал, что любая женщина жаждет узнать о возлюбленном как можно больше. Надежда с надменным профилем и статью балерины из гордости скрывала свое любопытство, но девочка, тоскующая взаперти, украла телеграмму, чтобы проверить — не от любовницы ли это послание, не от жены ли из далекого обольстительного Парижа или Берлина.

Я предал ребенка…

Пароход отплывал около полуночи, но, как всегда, задержался. До четырех утра мы с Надеждой топтались на опустевшем причале. День и ночь на Баку падал черный снег с нефтяных вышек, из огромных труб нефтеочистительных заводов. Около часа ночи пошел моросящий дождь. У Надежды намокли волосы — она никогда не носила ни шляпу, ни платок. На дождь она не обратила бы внимания, если б не липнущий к волосам вместе с влагой запах нефти. Шампунь в Баку не продавался. У меня заныло сердце: я представил себе, как Надежда будет отмывать густые волосы хозяйственным мылом.

Конечно, мы собирались переписываться, я обещал, завершив поездку, возвратиться в Баку, — и оба мы понимали, что нашим планам не суждено сбыться. На причале — ни души, лишь пройдет время от времени патруль красноармейцев.

В темноте лицо девушки вновь сделалось таким, каким я увидел его впервые в распахнутую дверь купе три недели — нет, вечность тому назад. Выражение надменной, неприступной чистоты вернулось к ней. Больше мы ничего не могли сказать друг другу. Ее рука, все еще лежавшая в моем кармане, лишилась тепла. Безжизненный, из вежливости одолженный мне предмет.

Письма Надежде Смирновой оставались без ответа. Не знаю, дошли ли они до нее. ГПУ столь же капризно, как боги.

Если Надежда осталась в Баку, она погибла, если успела уехать — быть может, она спаслась. Иногда я уговариваю себя, что она устроилась в Москве или Ленинграде, представляю себе, как она живет в столице, но воображение подводит меня, и мне все время представляется иная сцена: тот вечер в ресторане, когда она не пожелала солгать, не уделила ни единой улыбки Вернеру и так необычайно высоко и неподвижно держала голову. Она была из тех, кто, как говорит Коран, носит на шее свою судьбу.

Я уже говорил, что кроме Надежды никого никогда не предавал, ни будучи коммунистом, ни потом, сделавшись антикоммунистом. То, что произошло в Баку, превратило меня в малопригодного коммуниста, а потом — в плохого борца с коммунизмом, то есть в чуть более пристойного человека. Я впервые заглянул в незримые письмена. Будь я католиком, я бы счел свое предательство актом провидения и на том утешился. Но я не католик.

  • 1
Невыносимо это читать, Михаил...

Да, невыносимо. Один маленький эпизод. А сколько их было...

Печально всё это.
Но такова уж жизнь.
Не исключено, что Кестлер недооценил "щупальца ГПУ" и Надежда в чине старшего лейтенанта сама "расстреливала невинных по подвалам". Что ещё грустнее.

Мне почему-то не хочется так думать. Но все возможно...

История о любви с грустным концом

User gala_balovana referenced to your post from История о любви с грустным концом saying: [...] Оригинал взят у в История о любви с грустным концом [...]

Это, пожалуй, самое жуткое из того, что я читал за последний год.

Счастливый Вы человек.
Меня вот крушение немецкого авиалайнера не далее, как на прошлой неделе ужаснуло.

художественная реконструкция

В опусе Кестлера настораживает одно. Он общался с учеными из УФТИ и ни слова о расщеплении атома, имевшем место именно тогда. И это человек, который был научным редактором газеты Vossische Zeitung!!!

Кестлер один из основателей "Конгресса за свободу культуры". In June 1950 he delivered a major anti-Communist speech at the Congress for Cultural Freedom, an organisation funded by the Central Intelligence Agency, in Berlin.

ЦРУ основало «Конгресс за свободу культуры», своего рода культурное НАТО, собравшее вместе все виды «антисталинских» левых и правых. В число американских и европейских антикоммунистических изданий, получавших прямо или косвенно деньги от ЦРУ входили: «Партизан ревью», «Кенион ревью», «Нью Лидер», «Инкаунтер» и многие другие. Среди интеллектуалов, финансировавшихся и рекламировавшихся той же конторой были Ирвин Кристолл, Исайя Берлин, Стефен Спендер, Сидни Хук, Дэниэл Белл, Дуайт Макдональд, Роберт Лоуэлл, Ханна Арендт, Мэри Маккарти и множество других в США и Европе. Особенное внимание ЦРУ уделяло рекламе «демократических левых» и бывших леваков, включая Игнасио Силоне, Стефана Спендера, Артура Кестлера, Раймона Арона, Энтони Крослэнда, Майкла Джоссельсона и Джорджа Оруэлла.
Frances Stonor Saunders, Who Paid the Piper: The CIA and the Cultural Cold War (London: Granta Books)

А теперь внимание, в 1950 создается "Конгресс за свободу культуры" на деньги ЦРУ. В 1952 и 1954 выходит автобиография Кестлера:
1952. Arrow In The Blue: The First Volume Of An Autobiography, 1905–31.
1954. The Invisible Writing: The Second Volume Of An Autobiography, 1932–40.

Очевидно, на деньги ЦРУ. Поэтому я с осторожностью отношусь к сему опусу. То, что за деньги Кестлер мог написать что хочешь, свидетельствует такая деталь его биографии:
Koestler then returned to France, where he agreed to write a sex encyclopaedia to support himself. It was published to great success under the title The Encyclopœdia of Sexual Knowledge under the pseudonyms of "Drs. A. Costler, A. Willy, and Others".

Кстати, the background to Koestler’s collaboration in the writing of these books is set out in detail in his autobiography The Invisible Writing, Chapter XIX. ‘Introducing Dr. Coster’.

Михаил, раз уж Вы взялись за эту книгу, не могли бы Вы раскрыть такую интересную тему?

Расщепление атома в Харькове имело место спустя несколько лет после отъезда Кестлера. Ученые УФТИ не могли ему ничего об этом рассказать.

Если "Конгресс за свободу культуры" помог людям на западе хоть чуточку прозреть - честь ему и хвала. Главное прозрение конечно принес позже Н.С. Хрущев, потом Солженицын, и последние гвозди в гроб советского коммунизма забил распад СССР. Кстати, насчет денег: как вы думаете на чьи деньги существовали многочисленные компартии во всем мире, на чьи деньги выходила миллионным тиражом газета "Юманите"? Ответ - в частности, на ваши.

То, что Кестлер был соавтором The Encyclopœdia of Sexual Knowledge, так это же замечательно (если, конечно, он не схалтурил, а написал хорошо). Где-то же должны люди получать Sexual Knowledge. В подворотне что ли?

спасибо, Миша

Вам спасибо, Анна. И спасибо за ваши живописные виртуальные прогулки по Будапешту. Я так понял, что вы веселее сражаетесь с венгерским... Говорят, в нем 12 падежей?!

писатель... увековечил девушку

Да... Но ей от этого вряд ли было легче :(

«Ее интересовали Париж и Берлин, Нил и Иордан, а к обстоятельствам моей личной жизни она, по-видимому, была равнодушна. Я был слеп, я не понимал, что любая женщина жаждет узнать о возлюбленном как можно больше.»

Первая фраза противоречит второй. Она его не любила. А ему запала в душу и память. Отсюда и «разгадка», устраивавшая его. Но вся история не складывается воедино и не имеет специфического отношения ко времени и месту.

В самом деле. Кестлеру 27 лет. В те времена это вроде бы должен быть вполне зрелый мужчина, тем более с его биографией (журналист, уже и в Палестине поработал, и в Париже, и в Берлине и т.д.) С одной стороны, он описывает себя как юношу - влюбился так, что умереть был готов, на колени вставал. А с другой –вспоминается «Девушка из совпартшколы» Катаева (та тоже красавица была, кстати), сразу начал наводить справки в ГПУ, показывать ее каким-то подозрительным знакомым, рассказал им про пропавшую телеграмму. И еще пишет про других – про жён, сыновей. Сам он «в декабре 1931 г. вступил в КПГ.» А здесь – 32-ой. И сразу «стал частью партии, подобно тому как мои руки, мои внутренности — часть меня». И сразу же захотелось доносить? «Я ведь не мог знать, что спустя три года начнется террор». Ну а если бы и без террора, донос-то все равно был. В общем, путано написано, но ему захотелось её вспомнить.

И две мелочи. Не поняла, что значит «обучение в чем-то вроде российского “Sacrе Coeur”». Не слышала, чтобы в Париже обучались в Sacrе Coeur, это ведь церковь, разве было учебное заведение?
Ну и «большой огурец, засоленный с петрушкой». С укропом перепутал (в Европе укроп менее популярен, чем в России) или и в самом деле с петрушкой солили? Чего не бывает!

А фото из книги? Вряд ли это Надежда. Другая красавица.
За рассказ спасибо.


Я еще вчера про Кестлера почти ничего не знала (кроме того что Слепящую тьму читала конечно, когда у нас напечатали). Но в этом рассказе, в его поведении и в том, как он это описывает, что-то меня насторожило.

И ведь не зря.

Вот что о нем пишет их Википедия:
Koestler's relations with women have been a source of controversy. In 1998, a biography of Koestler by David Cesarani alleged that Koestler had been a serial rapist, citing as evidence that the British feminist writer Jill Craigie had claimed that she had been one of his victims in 1951. Feminist protesters forced the removal of his bust from Edinburgh University.[60]
In his biography Koestler: The Indispensable Intellectual (2009), Michael Scammell countered that Craigie was the only woman to go on record that she had been raped by Koestler, and had revealed this at a dinner party over 50 years after the alleged incident. Claims that Koestler had been violent were only added by Craigie later, although Scammell concedes that Koestler could be rough and sexually aggressive.
Others, including Cesarani, claim that Koestler had misogynistic tendencies. He reportedly engaged in numerous sexual affairs and generally treated the women in his life badly.

Итак, вариации от serial rapist до misogynistic tendencies . Конечно, обвинениям через 50 лет веры нет. Но вот еще что: У него было 3 жены, последняя на 20 лет моложе.
«После смерти писателя ходили слухи о том, что он принудил жену совершить самоубийство. В 70 - е годы Кестлер был активистом движения за легализацию эвтаназии - возможности добровольного ухода из жизни тяжелобольных, он был избран вице-президентом Общества за право достойно умереть. В начале 80-х состояние здоровья писателя ухудшилось - болезнь Паркинсона в купе с развивающейся лейкемией предвещали мучительное угасание. В 1983 Кестлер принял решение воплотить свои убеждения в жизнь - 3 марта он и его жена Синтия приняли смертельную дозу снотворного.»

Как минимум он её не отговорил.


И еще из Википедии:
On 13 April 1955, Janine Graetz, with whom Koestler had an on-off relationship over a period of years, gave birth to his daughter.[40] She was called Cristina, and despite repeated attempts by Janine to persuade him to show some interest in her, Koestler had almost no contact with his daughter throughout his life. Early in 1956 he arranged for Cynthia to have an illegal abortion.

«Я никого не предавал» - написал он за год до этого всего (мемуары охватывают период до 1954г).
Миша, Вы ранее обсуждали, можно ли судить о человеке по глазам. Посмотрите на помещенное Вами его фото. Может он «умереть за неё», как он пишет?

Спасибо, дорогая Виктория! Вы провели огромную работу. Я ничего этого не знал. Теперь, апостериори, вижу, что в друзья себе я его бы не взял. Насчет лица и взгляда вы тоже правы: нельзя сказать, что притягательны. Правда, в молодости он выглядел чуть лучше.

Про жену Синтию, я где-то читал, что она тоже была больна. Но в общем и целом, следует признать, что чисто по человеческой линии он не был ни умным, ни харизматическим, ни просто хорошим и порядочным человеком. И ко всему прочему, неуравновешенный...

К сожалению, таких писателей - пруд пруди ... :(

Нет-нет, умным и харизматичным (и о-о-очень энергичным) он как раз был, как бывают многие негодяи. Я посмотрела имеющиеся фото – взгляд практически одинаковый, даже там, где ему лет 15 (когда он и стал сионистом). И да, дружить вряд ли стоило бы, а наблюдать с безопасного расстояния, по-видимому, интересно было. Да и некоторые возлюбленные оставались с ним в дружеских отношениях – Симона де Бовуар, Ева Цайзель (об ней и о нём Вы писали в декабре), но это дамы тоже не из обычных.

В материалах о нем я узнала еще, что он, оказывается, занимался делом Пауля Каммерера, венского биолога, о котором нам рассказывали еще на первом курсе университета. Вы, возможно, о нём знаете. Он пытался доказать наследование приобретенных признаков на жабах и саламандрах. Держал их на черном субстрате и якобы они темнели и это наследовалось. А потом вскрылось, что помощник впрыскивал им чернила. После этого Каммерер покончил с собой (в 1926г это было).
Так вот, Кестлер пришел к выводу, что в этом замешана политика – нацисты или гпушники, или те и другие (Каммерер вроде хотел в СССР переехать).

Но вообще-то и самого Кестлера подозревали в связях со спецслужбами, думаю, небезосновательно.

И еще. Он оставил 1 млн фунтов Эдинбургскому университету на исследования по парапсихологии (!), которыми увлекался в конце жизни

В общем, узнала много интересного. Спасибо, что навели на него.

P.S. В поисках страницы про Еву Цайзель перелистала Ваш журнал, всего за несколько месяцев. Все-таки он, вместе с комментариями, – самый лучший из всех. Прямо записать и можно брать с собой на необитаемый остров, если что.

Спасибо, Виктория! Вы мне не только льстите, но и льете бальзам на мою душу. Иногда на меня наползает чернуха, и тогда я думаю, что все, что я делаю, мало кому нужно, или вообще никому. Впрочем, чаще просто делаю то, что мне интересно в данный момент. Думается, что именно так и надо...

Еще раз спасибо.

Вот что бывает, когда государство слишком много на себя берёт, оно подавляет граждан и делает из них по меньшей мере параноиков. В нормальной стране люди думали бы только о себе, своих личных чувствах...

  • 1
?

Log in

No account? Create an account