Previous Entry Share Next Entry
Еще о Шенбергах. Окончание
traveller2
Предыдущий фрагмент см. в http://traveller2.livejournal.com/481912.html



Петр Капица и Лев Ландау в Институте физпроблем в 1937 году, когда туда приехал Давид Шенберг.

Сначала я приведу (переведенный мной) отрывок из рукописной заметки Давида Шенберга, хранящейся в архиве Нильсa Бора, а потом несколько фрагментов из писем дочери Давида, Джейн Гетрелл.

“Я интересовался Советской Россией и будучи русским мне хотелось найти там свои корни. Пару раз я съездил туда туристом. И тут Капица представил мне возможность там поработать! Он поднял это вопрос, когда я приехал в Москву в 1936 году. В это время Институт физпроблем только строился. Капица строил его с помощью его бывших техников-ассистентов Мондовской лаборатории, которым Резерфорд разрешил на какое-то уехать в Москву в результате соглашения, по которому часть оборудования Мондовской лаборатории была закуплена СССР. По этому же соглашению Капица получил от советского правительства деньги для приглашения на работу иностранных ученых. Соглашение было заключено на высоком уровне. С английской стороны его подписали Резерфорд и Кокрофт. Кембриджский университет получил много денег за оборудование, которым они больше не собирались пользоваться, поскольку сильные магнитные поля в то время шли по классу “белых ворон”. И действительно, эксперименты Капицы в Москве на этом оборудовании в итоге привели к одной-единственной публикации. Оборудование показывали начальству, но на нем не работали.

У меня была специальная стипендия от Резерфорда, но мы с ним договорились, что за время моего годовалого пребывания в Москве она никому не будет передана и никуда не пропадет; после моего возращения я смогу получать ее снова.



Потом была проблема с визой. Я писал и писал письма, которые оставались без ответа. Переписка была односторонней. Но в конце-концов виза все-таки пришла. Получив советскую визу, в сентябре 1937 года я поехал в Москву. Я говорил по-русски, поскольку родился в России и вырос в русскоязычной семье. Мне это сильно помогло. Мне повезло еще и в том, что для своего проекта я выбрал эксперимент, осуществить который было довольно просто за относительно короткое время. И при этом он был интересен, причем не только мне. Я решил измерить эффект де Гааза-Альфена на висмуте необычным способом. Вместо кристалла на балансире в стационарном магнитном поле я приготовил поле зависящее от времени и измерил осцилляции балансира. Этот способ мне подсказал индийский физик К. Кришнан, который приехал в Кембридж в начале 1937 года.



Лаборатория Капицы была прекрасно оборудована. У него было все самое лучшее, что можно было найти в России. Поэтому мне удалось довести эксперимент до конца всего за семь недель. После того, как данные были получены мне пришла в голову идея обсудить их с Ландау.

Я был знаком с ним по моему предыдущему визиту. Тогда я помог ему и Лифшицу с переводом на английский их учебника по статистической физике. До 1937 года Ландау был в Харькове. Но в начале 1937 года Капица убедил Ландау перебраться в Институт физпроблем и возглавить теоротдел. Я показал Ландау результаты измерений, и тут он написал — примерно как фокусник вынимает кролика из шляпы —на клочке бумаги написал формулу и сказал: “А ну-ка проверьте, как она описывает ваши данные!” До этого существовала только довольно сложная и неявная формула Пайерлса. Формула Ландау была аналитической, допускала прямое сравнение с экспериментом и указывала какие из параметров наиболее полезны для измерений.



В течение следующих шести месяцев мне удалось провести полное исследование того, что позднее стали называть электронной структурой висмута. Это был своего рода прорывный эксперимент. Таким образом благодаря Ландау эта поездка в Москву оказалась очень плодотворной и оказала большое влияние на мою дальнейшую работу.

Я думал, что осталось завершить пустяковое дело — написать отчет об этой работе и отправить его в печать — и можно переходить к другой задаче из области сверхпроводимости. У тут возникла непредвиденная проблема. Арестовали Ландау [в апреле 1938]. Это произошло в пике сталинских чисток, когда всех людей с острым языком, таких как Ландау, косило подчистую. Он наделал себе много врагов, обзывая всех дураками. Но Капице удалось его вытащить. Он убедил кого-то на самом верху, что арест Ландау нанес бы серьезный удар советской физике. Его освободили примерно через полгода после моего возвращения в Англию.

Тем временем я написал статью. Написал ее по-английски, но мне пришлось перевести ее на русский, поскольку в то время существовало правило, что публикации на западе должна была предшествовать публикация в советском журнале. Я хотел попросить Капицу представить мою статью в Труды Королевского общества, поскольку он был его членом, и одновременно послать ее в русский журнал.



Беда была в том, что в своей статье я горячо благодарил Ландау за сообщение о его теоретических выводах, которые сделали мою экспериментальную работу осмысленной. Административный директор Института позвонил мне и потребовал выкинуть все упоминания о Ландау. “Как вы смеете благодарить врага народа?!”

Я пошел к Капице. Он что-то мямлил. Не говоря ничего напрямую, дал мне понять, скорее жестами, чем словами, что когда я вернусь в Англию, я могу вставлять в свою статью все, что угодно, но в Москве…

Тут в дверь постучал административный директор, и Капица громким твердым голосом закончил разговор: “Ну, вы поняли, Шенберг! Всю эту часть о Ландау вы вычеркиваете, немедленно.”

В исторической перспективе, ситуацию иначе как адской иронией не назовешь. Формула, полученная Ландау, очень часто цитируется, причем по сей день. Но дать ссылку на соответствующую статью Ландау невозможно, поскольку ее просто не существует! Поэтому цитируют меня — мою заметку в Трудах Королевского общества на английском языке, в которой я добавил приложение, вкратце описывающее теорию Ландау. Я пересказал Рудольфу Пайерлсу все наши беседы с Ландау, и он помог мне восстановить вывод формулы Ландау.

Я чувствовал себя очень неловко будучи не в состоянии дать ссылку на опубликованную работу автора теории, проверке которой была посвящена моя работа. Рецензент мог бы подумать обо мне, что я пытаюсь украсть результаты мне не принадлежавшие. Поэтому я приложил к статье объяснительную записку. Статья была принята к печати и вышла в журнале уже после того, как Ландау освободили [в апреле 1939].

Я был немного знаком с Абрамов Федоровичем Иоффе. В основном — в роли семинарского докладчика, но однажды мы встретились лично. Лучше всего я запомнил эпизод с Иоффе, который произошел на большой конференции, кажется, по ядерной физике, на открытии которой я присутствовал во время первого приезда в Москву в 1937 году. Я пошел на открытие конференции чтобы встретиться с коллегами, которые, как я знал, там присутствовали. Иоффе был председателем на этой сессии. Я помню как, к моему изумлению, в вступительном слове он вдруг сказал: “И прежде всего, товарищи,
мы должны поблагодарить нашего глубокоуважаемого отца и учителя, товарища Сталина, за его неустанное и вдохновенное руководство нашей быстро развивающейся наукой!…” И он сказал это с абсолютно бесстрастным выражением лица. Я был поражен. Я не мог поверить, что Иоффе говорил что думал. Я спросил кого-то, по-видимому Ландау, потому что он обычно отвечал прямо, зная, что я на него не донесу. Ландау ответил: “Иоффе сказал то, что было необходимо сказать, и если бы выражение его лица было другим, к добру это бы не привело”.

Там было много хороших физиков, особенно теоретиков. Я подружился с Лифшицем… Но больше всего я взаимодействовал с Шальниковым, который занимался сверхпроводящими пленками. Он был очень умным. Мы многократно обсуждали интересовавшие нас вопросы по сверхпроводимости. Он приехал в Москву из Ленинграда, именно в Ленинграде я с ним и познакомился во время одной из предыдущих поездок.

Год, проведенный в России, оказал большое влияние на мою будущую работу, у меня появилось много свежих идей. Там я начал писать монографию по сверхпроводимости, которая была опубликована Кембриджским университетом после моего возвращения в Англию.”



Джейн:

“Исаак и Эстер были религиозными (в отличие от их детей и внуков) и ходили в Лондонскую синагогу. На Rosh Hashanah и пасху вся большая семья собиралась у них за столом. Седер казался мне особенно волнующим, потому что моя бабушка замечательно готовила и мы — все дети — сидели за специальным маленьким столом под старыми всетминстерскими часами с боем, и я была самая маленькая на протяжении несколгких лет и должна была задавать деду важные вопросы: “Чем эта ночь отличается от всех остальных?”

Моя старшая сестра Энн рассказала мне историю о том, как наш дед ездил в Киев сдавать экзамены в университет, и ожидая в приемной обнаружил, что экзаменационных комиссий не одна а целых четыре. Он спросил других абитуриентов какая комиссия самая лучшая (имея в виду самые легкие вопросы), но они, разумеется указали ему на самую трудную комиссию. Он был очень горд тем, что сдал экзамен успешно. Когда дед постарел и заболел, по вечерам он лежал в постели и смотрю телевизор. Однажды он сказал: “телевидение либо превратится в новый опиум для народа, либо вдохновит людей на культурное возрождение…”

В семье Исаака Шенберга говорили по-русски. Сам Исаак свободно говорил также на французском, немецком, иврите и, конечно, на английском. Давид тоже говорил по-русски, но постепенно с годами он переходил в пассив. После года, проведенного в Москве, ситуация кардинально изменилась. Его русский не только восстановился но Давид даже улучшил свое знание русского. Сам он вспоминал, что русский язык очень помог ему в Москве. Коллеги, которые начали часто приезжать из Москвы в 1990х после распада СССР, все в один голос отмечали, что Давид Шенберг говорил на изысканном и богатом русском языке — языке Набокова, который был чист от советского новояза.

Давид Шенберг женился на Кэтрин (Кейт) Фишман в марте 1940 года. Ее семья тоже была из России, но она сама родилась уже в Бельгии. По профессии она была физиологом. Они прожили вместе 63 года на 2 Long Road, Cambridge.

В 1970х-80х годах Давид часто ездил в Москву. Помимо чисто научных целей он не упускал случая помочь сидящим без работы отказникам, количество которых резко увеличилось после советского вторжения в Афганистан.

Дочь Давида Шенберга, Jane Gatrell, с внуком в Гонг-Конге.


  • 1
Очень интересно, спасибо!

Я с ним встречался в декабре 1991. Могу подтвердить: его русский был в это время очень хорошим. А в кабинете у него стоял "Новый мир", на глаз - за пару лет. И он мне рассказал анекдот про Илью Пророка и двенадцать апостолов, но это я уже говорил.

Спасибо, живое свидетельство самое ценное. Значит он читал "Новый Мир" и интересовался новинками. Поразительно!

Штрихи к портрету эпохи. Спасибо.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account