Previous Entry Share Next Entry
Страницы из дневника Йоханны (Джейн Изинг). Счастливые годы.
traveller2
Предыдущий фрагмент см. http://traveller2.livejournal.com/483723.html

После окончания университета я получила работу в Коммерческом колледже у проф. М. Палйи. В жизни мне часто выпадала удача, счастливые совпадения. Это была первая моя удача. Через полгода проф. Палйи уехал в Америку на год преподавать в университете Чикаго, а меня “дал взаймы” профессору Францу Эйленбургу. За год Эйленбург так привык ко мне, что отказался возвратить меня Палйи. Он “выбил” у администрации специальную ставку ассистента-исследователя в отделении экономики при профессоре Эйленбурге. Мы работали с ним вместе 12 с половиной лет, с осени 1926 по март 1939, и прошли вместе сквозь огонь и воду.

Итак, мне 24 года, у меня приличная зарплата и много друзей … но ни одного романтического приключения. 6 июня 1926 года Я ВСТРЕТИЛА ЭРНСТА ИЗИНГА. Это случилось на воскресной прогулке группы студентов-пацифистов. Хотя я уже не была студенткой (как и он), мне нравились их регулярные походы, собрания и лекции. Я увидела его как только сошла с пригородного поезда; я сама заговорила с ним первой. “Уверена, что вы собираетесь примкнуть к нам в походе,” сказала я. С того дня мы ходим в походы вместе, вот уже более 60 лет.

Эрнст мне сразу понравился: приятный молодой человек, защитивший диссертацию по физике, пацифист, читавший те же журналы, что и я, сторонник единой Европы, любитель походов, велосипедист, пловец а зимой заядлый конькобежец. Так же как и я он любил ходить на концерты и в театры. В одном кармане его пиджака всегда лежала шоколадка, а в другом миниатюрное издание Фауста в двух томах.

В походы он приходил с огромным рюкзаком, в котором непременно лежал запасной свитер или плащ на случай, если кому-то понадобится, и дополнительный бутерброд-другой для тех, кто мог бы остаться голодным. Но больше всего мне нравилось, что в конце дня, когда уже темнело и мы вдвоем брели на отдаленный вокзал, чтобы вернуться в Берлин, он читал мне немецких поэтов. Трудно поверить, что человек может запомнить столько поэм, баллад и диалогов, сколько Эрнст держал в голове. Он никогда не повторялся.

Все это он выучил еще в школе, во время уроков речи, которые ему давал Вилли Буш, ведущий актер Бохумского драматического театра. Однажды он показал мне фотографию свадьбы его сестры, которая вышла замуж за Германа Буша, и я подумала: “Они не похожи на евреев; значит, и Эрнст не еврей.” Конечно, позднее я узнала, что он был евреем. Но для меня это не имело значения. У нас были сходные взгляды на религию — либеральные, без догматизма. Я любила Эрнста таким, как он есть.



Когда я влюбилась в Эрнста, я не знала, что он из зажиточной интеллигентной семьи. У его родителей был чудесный дом в Бохуме, полный картин немецких экспрессионистов, скульптур, витражей известных художников — все было подобрано со вкусом. Этим занималась его мать. У отца был магазин модной женской одежды.

Во-вторых, я не знала, что благодаря браку его сестры с Германом Бушем, Эрнст породнился со знаменитыми музыкантами: Фрицем Бушем, дирижером Дрезденской оперы, и Адольфом Бушем, первой скрипкой в этом оркестре. Герман Буш играл в том же оркестре на виолончели. Четвертый брат, Вилли Буш, как я уже упоминала, учил Эрнста искусству речи.

В-третьих, хотя я знала, что Эрнст защитил диссертацию, я не знала, что его статья “О теории ферромагнетизма”, написанная по материалам диссертации и опубликованная в 1925 году, станет знаменитой и даст начало “модели Изинга”, которую сейчас изучают все аспиранты-физики. Впрочем, этого не знал тогда и сам Эрнст.

И, наконец, я не знала, какие несчастья этот брак принесет нам, как не знала я и того, что Эрнсту удастся избежать концлагеря только потому, что у него будет “арийская” жена. Мы не знали тогда, что жизнь заставит нас сначала задуматься а затем добиваться изо всех сил эмиграции в Америку.

В сентябре 1926 года мы оба (независимо) задумали съездить в Париж. Я хотела отметить таким образом свою первую большую зарплату, а Эрнст собирался провести пару дней в Париже после физической конференции в Дюссельдорфе. Он приехал позже меня. Париж — город любви… Может быть, поэтому там мы осознали, что влюблены друг в друга. В наш последний вечер в Париже он впервые поцеловал меня.

На обратном пути в Берлин мы заехали в Бохум с тем, чтобы Эрнст мог представить меня своим родителям. Он рассказывал мне о своей семье и раньше, но то, что я увидела в тот день, заворожило меня. У отца Эрнста было доброе сердце, одевался он тщательно и был чрезвычайно педантичен. Мать Эрнста была в то время в больнице, мы ее навестили. Дома у них висели картины Кокошки, Клее, Фламинка, и Маке. Я заметила скульптуру Милли Штегера — обнаженная женщина из белого мрамора — в человеческий рост, и скульптуру Барлаха, которая называлась “Попрошайка”. Все это пропало во время нацизма.

В 1927 году Эрнст получил работу в частной школе Салем, в Констанце на Боденском озере, на границе со Швейцарией. Директором этой школы был Курт Хан. Когда нацисты пришли к власти, ему пришлось бежать в Шотландию, где он основал подобную школу, одним из учеников которой был принц Филип.

Чтобы получить право на преподавание в государственных учебных заведениях в 1928 году Эрнсту пришлось пойти на педагогическое отделение Берлинского университета, а затем сдать Прусские государственные экзамены. После этого он прошел двухлетнюю стажировку в педагогике в качестве “Studien-Referendar”, потом снова экзамен в 1930 году, который нужно было сдать комиссии по высшему образованию. Одним из экзаменаторов был доктор Ламла — мой бывший учитель по математике и физике. Через несколько дней после этого экзамена я пришла к доктору Ламле и сказала ему, что мы с Эрнстом обручены. Благодаря ему Эрнст получил звание “Studien-Assessor” и работу в высшей гимназии в Штраусберге близ Берлина. Это позволило мне не прерывать работу в Коммерческом колледже. Эрнст начал преподавание в сентябре, а 23 декабря мы поженились.

Мы нашли замечательную квартиру вблизи железнодорожной станции. До Берлина мне было час езды на поезде, а Эрнсту до гимназии всего 20 минут на велосипеде или трамвае. Его гимназия располагалась на берегу большого озера. Работа ему очень нравилась. Мы занимали первый этаж виллы, которую местный богач построил для своей любовницы. Недавно он женился на ней, и они оба переехали в Берлин. В вилле остались ее родители, присматривавшие за домом и оранжереей при нем. У нас была большая кухня, спальня с прилегающей ванной, и кабинет, который также служил нам гостиной и столовой. С другой стороны холла была уютная веранда. Мебель из красного дерева нам подарил отец Эрнста, изготовивший ее в Бохуме по специальному заказу у знаменитого декоратора. Рядом с террасой весной белым ливнем зацветали вишни, а задний двор с ручейком граничил с большим полудиким лесом. Каждое воскресенье мы совершали долгие велосипедные поездки, либо доставали нашу байдарку и проводили весь день на озере Штиниц.

Все было бы замечательно, если бы не…

Мать приняла Эрнста, он ей нравился. Но мои тетки! Особенно Анна и Эмма, они были немецкими националистами, настроенными крайне антиеврейски. Они конечно и раньше знали, что у меня были еврейские друзья, в университете а затем в Коммерческом колледже. Но когда наша любовь с Эрнстом стала очевидной, они умоляли меня: “Пожалуйста, ради бога, ради всей нашей семьи, не выходи замуж за еврея. Ты еще молода, не губи свою жизнь. Ты встретишь другого мужчину, немца.” Их давление мне казалось мерзким, я всегда считала, что в человеке важно лишь то, хороший он или плохой, а не этническое происхождение или цвет кожи.

Эрнст был немец, как и я, он говорил на том же языке, он вырос на немецкой культуре, и все его прошлое прошло в Германии. Да, этнически он родился евреем. Но в чем это проявлялось? В чем я могла бы почувствовать нашу разницу? Наши взгляды на религию и политические убеждения были одинаковы, мы читали одни и те же книги… Мне думалось, что “этничность” — бессмысленное слово. Если бы Эрнст был ортодоксальным евреем или сионистом, или вставлял бы в свою речь слова на идише, я бы почувствовала разницу, и в нашей жизни могли бы возникнуть проблемы. А так, она — наша жизнь — была гармоничной и счастливой.

Когда я поняла, что Эрнст — еврей, я знала, что мои тетушки будут в ярости, и мне было их жаль. Я была им многим обязана. За 24 года они принесли мне много радости и счастья. Но мне казалось, что я смогу их переубедить, когда они поближе познакомятся с Эрнстом.

Они не дали ему ни одного шанса. Они просто отказались с ним встретиться.

Наш разрыв был болезненным. Добрые феи моего детства прокляли меня за то, что я сама никак не могла считать плохим. Они прокляли меня за то, что я была счастлива с Эрнстом. Я немедленно вернула тете Анне 500 марок, которые я взяла у нее в займы во время работы над своей диссертацией. Для меня это было символично, поскольку эти деньги мне дал Эрнст; я показала им, что могу прожить и без них. Но они восприняли это по-другому. Я была их единственная племянница, радость и гордость в течение 20 с лишним лет, они многого от меня ждали. И все это было в одночасье разрушено мужчиной, который принадлежал к проклятой еврейской расе. Они не могли с этим ничего поделать, но и не могли смириться.

Продолжение следует

PS. 2born в комментарии к предыдущему посту любезно указал мне на статью об Изинге на русском языке ( http://vivovoco.astronet.ru/VV/JOURNAL/NATURE/07_06/ISING.HTM ) в которой имеется фотография Вильгельма Ленца,



radiotv_lover и istorychka заметили (а я к стыду своему пропустил), что на первом фото в предыдущем посте в первом ряду в центре стоит Лиз Майтнер. Спасибо!

  • 1
Очень интересно, спасибо!

Фламинк - это в смысле Вламенк, Maurice de Vlaminck?

Она пиишет Vlaminck

Ну да, так и пишется. Но художник французский.
В Эрмитаже немало его.

В Эрмитаже (и везде по-русски) пишут Вламинк.

А, да, действительно. Ну тут уж поздно спорить; Вламинк так Вламинк.

Спасибо. Если он француз, а не немец, первое V читается как В а не как Ф. Простите за безграмотность :(

Здесь нет никакой безграмотности, эта фамилия не особо на слуху, а когда вы здесь жили, никто и не знал. Фамилия отца - фламандского происхождения, но жили во Франции. По-французски произноситься должно бы как juan_gandhi написал, Вламенк, как по-фламандски – не знаю. Как филологи говорят – узус, так уж прижилось.
Теперь, после того, как эрмитажную коллекцию импрессионистов и других художников 19-20вв перевели в здание главного штаба, многих больше выставляют, и Вламинка тоже.

Очень интересно, жду продолжения

Обязательно. В субботу.

"любитель походов, велосипедист, пловец а зимой заядлый конькобежец. Так же как и я он любил ходить на концерты и в театры. В одном кармане его пиджака всегда лежала шоколадка, а в другом миниатюрное издание Фауста в двух томах"

Вот на этом месте я гомерически заржал. Это ж как у классиков

Мы свои не меняем привычки
Вдалеке от родимых домов
В рюкзаке моем сало и спички
И Тургенева восемь томов

https://youtu.be/C4PXHWjhgAA

Миша, исправьте Берлаха на Барлаха, если речь идёт о скульптуре Эрнста Барлаха.

Большое спасибо, Маша! Разумеется Барлах а не Берлах. Сейчас исправлю. :)

  • 1
?

Log in

No account? Create an account