Previous Entry Share Next Entry
С другой стороны 2
traveller2
Продолжение

Начало см.
http://traveller2.livejournal.com/499871.html
http://traveller2.livejournal.com/499572.html
http://traveller2.livejournal.com/499432.html
http://traveller2.livejournal.com/499147.html?view=9975755#t9975755
См. также вторую часть в http://traveller2.livejournal.com/450351.html


Я прекрасно помню день Победы в Москве. Погода была солнечной, но дул холодный, северный ветер. Мы с Сережей днем пошли на Красную площадь, где шли стихийные митинги. Люди пели, гуляли, плясали, играли на гармошках. Все, кто мог, несли по улице Горького бутыли со спиртными напитками и угощали всех. Вечером был салют. В небе висели портреты Сталина, на которые наводили прожекторы, а со всех сторон раздавалась пальба. Народу было так много, что страшно было быть раздавленной. Мы с сыном с трудом выбрались из толпы и поехали домой.

   Между тем ясности не было. Появились сомнения в непогрешимости Сталина. В одном из своих разговоров с Мариной я назвала Сталина властолюбивым и жестоким. Вскоре ее арестовали, и я подсознательно стала ждать своей очереди. Мне приснился сон, будто Марина протягивает мне чашку с черной водой. Я беру ее и выпиваю. Как только я допила воду, слышу грохот. Выбегаю в прихожую, там упало и разбилось зеркало.

   В июле приезжал в Москву Свобода. Виделись мы с ним урывками. Как министр обороны, он подписывал договор по новым границам Чехословакии. 30-ого июля он улетел, прислав мне с аэродрома весточку-телеграмму: "Живу я во дворце, но счастья у меня нет".

   Арестовали меня 14-ого августа 1945-ого года. Ночью раздался звонок в дверь. Открыла Надежда Ивановна. Их было трое. Первая моя реакция была - прыгнуть в окно. Но один из пришедших сразу же стал к окну и, отвернувшись, сказал: "Вы одевайтесь, я подожду". Я механически натягиваю на себя одежду. Надежда Ивановна что-то собирает, дает мне сверток. "Берите теплые вещи", говорит сотрудник МВД. "Мне ничего не надо", отвечаю я. Мы уходим, остальные сотрудники остаются, чтобы провести обыск. Слава богу, в это время сын был в пионерском лагере, и от трагедии расставания я была избавлена.

   Едем, мелькают знакомые дома, с которыми я мысленно прощаюсь. Приезжаем на Лубянку. Меня унизительно обыскивают, потом запирают в маленьком кабинете, размером метр на метр. Там стоит лавка, темная лампочка и по стене бегут жирные клопы. Израненная душа, опозоренное тело, я теряю сознание. Пришла я в себя от того, что надзиратель трясет меня и тычет мне под нос нашатырный спирт. "Все уладится, разберутся и пойдете домой", говорит он мне. Я немного успокаиваюсь, ведь я не совершала никакого преступления. Но потом вспоминаю историю Шарлоты. Была такая девушка, хорошенькая, как фарфоровая куколка. Ей было всего девятнадцать лет. Ее родителей арестовали, хотели арестовать и ее. Но она была на даче. Ее няня приехала к ней и попросила ее бежать. Вместо этого Шарлота легла на кухне, закрыла все двери и окна и отравилась газом. Я помню, как она лежала в гробу, свежая, молодая, даже с нежным румянцем на щеках. Только теперь я поняла, как же она была права! Перед глазами проходят лица тех, кого уже арестовали. Неужели они все были преступниками? За что хотели арестовать девятнадцатилетнюю Шарлоту?

   Меня перевели в камеру на промежуточном этаже. Там пять постелей, одна из которых свободна, на нее поместили меня. Я легла на нее и провалилась в смесь сна и бреда. Так началась моя тюремная жизнь. Утром подъем, оправка - вывод в туалет, затем завтрак, обед, ужин и отбой ко сну. Днем лежать было нельзя, сидеть разрешалось только лицом к глазку, чтоб было видно, что открыты глаза. На допрос вызывали ночью. Камера представляла из себя комнату 4-5 метров длинной и три шириной. В ней пять кроватей, в углу - параша. Окно заделано железным щитом, так, чтоб белый свет был еле виден сквозь узкие щелки. Под потолком круглосуточно горит лампочка.

   Утром я познакомилась с моими сокамерницами. Среди них оказалась Ольга Никитична Миронова, которая сидела за недонесение на сестру, которая работала у Вавилова и обвинялась в покушении на Сталина. Была там также профессор истории Хейфиц, которую обвинили в искажении истории. Женщины часто менялись, только мы с Ольгой Никитичной оставались в камере. Одно время к нам в камеру поместили бывшую сотрудницу КГБ. Она была главой миссии в Канберре (Австралия) и ее арестовали по возвращении на родину. Она была полуграмотной и все время кричала: "Еще неизвестно, кто кого посадит! Я привезла вагон вещей, вот они на вещички мои позарились. Не выйдет, вещички мои, на, выкуси!" и показывала кукиш, добавляя к своей речи отборный мат.

   Первый раз, когда меня вели на допрос, солдат поставил меня лицом к стене. И я подумала: все, сейчас расстреляют. Но никто меня не расстреливал. Мое дело вели два следователя. Один из них - Образцов. Три дня он меня расспрашивал о Свободе, но никаких протоколов не вел. Затем он резко прервал эти разговоры и начал на меня орать: "Ах вы, антисоветчица! Я знаю, вы Сталина называли властолюбивым и жестоким, хвалили чешских офицеров и воспевали капиталистическую жизнь!". Сначала я от всего отказывалась, но потом мне устроили очную ставку с Мариной. Я действительно называла Сталина властолюбивым и жестоким, она это подтвердила и протокол я подписала.

   Затем мне устроили очную ставку с моими бывшим коллегой, Львом Дворецом. Там вообще был полный бред. Якобы Лев организовал подпольную антисоветскую организацию и я была ее членом. Я отказалась подписывать протокол, но следователь и не настаивал. В конце допроса я задала Леве вопрос, зачем он это говорит, на что он лишь махнул рукой и сказал: "Все равно".

   В течении шести суток Образцов вызывал меня на допрос, причем большую часть времени пил чай, ходил по кабинету, разговаривал по телефону и смотрел в окно. Под утро меня уводили в камеру, и тут же наступал подъем. Не спав шесть суток, я поняла Леву, мне тоже стало все равно. Я решила, что пусть следователь пишет что угодно, хоть что я китайский император, я все подпишу. Как только я подписала все протоколы, Образцов подобрел. До этого он много орал на меня, оскорблял, но матом не ругался. Один раз со злости скомкал протокол и кинул мне в лицо.



   Однажды он вызвал меня к себе днем. Окно было открыто и с улицы доносилась музыка. "А вот наши пионеры приехали!", сказал он. Я глянула в окно, идя по улице, возвращались домой дети из пионерских лагерей и среди них мой сын Сережа. У меня сжалось сердце, и слезы потекли ручьем.

   Иногда меня допрашивал следователь Карпов. Он вел со мной различные беседы о жизни и никогда не вел протоколов.
   Затем меня вновь стал допрашивать Образцов. Он расспрашивал меня о моих знакомых, однако я все давала только положительные характеристики. Тогда он мне зачитал характеристики, которые дали мне Марина и Лева. "Вот они, ваши друзья. Вы их выгораживаете, а они на вас доносят!". Но я сказала, что это на их совести. Тогда он показал мне две толстых папки и сказал, что это мое закрытое дело. Из пяти месяцев, проведенных мною на Лубянке, следствие заняло полтора. Все это время меня спасало то, что в тюрьме имелась библиотека и заключенным разрешали брать книги в камеру.

   Профессор истории Хейфиц получила восемь лет, так как выстояла и отказалась что-либо подписывать. Марина подписала все, согласилась быть покладистой и донесла на всех своих знакомых, после чего ее отпустили. Новый 1946-ый год я встречала на лубянке. В январе нас с Ольгой Никитичной посадили в "черный ворон" и перевезли в Бутырку. Помню меня тогда поразили огромные тюремные ворота и сторож, в длинном полушубке, на поясе у которого, на цепях, висели ключи размером с топор.

   Нас отвели в камеру, где было много народу, все осужденные по 58-ой статье. На следующий день вызвали Ольгу Никитичну, а, потом, и меня. В кабинете сидело трое военных, один генерал и два полковника. Они зачитали мне приговор: "Согласно проведенному следствию вы обвиняетесь в антисоветской агитации и приговариваетесь по статье 58.10 к пребыванию в лагерях сроком на пять лет". Когда они это читали, у меня было такое ощущение, что они стараются не поднимать на меня глаза. Ведь не могли же они не понимать, какое противоправное и черное дело совершают.

   На следующий день нескольких женщин, среди которых была я и Ольга Никитична, вызвали с вещами на этап. Мы взяли свои вещи и нас буквально затолкали в машину, битком набитую блатными. Привезли нас в Краснопресненскую пересыльную тюрьму, где поместили в большом квадратном помещении, называемом "вокзалка". На улице был мороз, а помещение не имело окон, в нем стоял смрад и духота. Прямо на полу, вплотную друг к другу лежали женщины, некоторые из которых были одеты только в трусы и бюстгальтеры. Многие были сильно намазаны зеленкой, острижены наголо. В углу, на пяточке свободной площади примерно два на две метра, сидела рыжая женщина и красила ресницы. Мы вынули всю еду, которая у нас была с собой и ее моментально расхватали, однако немного оставили и нам.

   Наутро я обнаружила, что карман, в котором лежала моя единственная теплая вещь, варежки, пуст. Я обратилась к рыжей, с просьбой вернуть мне их. "Это единственная вещь, которая осталась у меня от мамы", сказала я ей. Через час варежки, словно сами собой, легли у моих ног.

   На следующий день нас переводили в камеры, где вперемешку сидели блатные и осужденные по 58-ой статье. Первым делом построение, проверка дел, выяснение профессии. Блатным ужасно понравилась, как звучит моя профессия и с тех пор они называли меня исключительно "Архитектор". Поскольку в камере делать было нечего, я начала рассказывать сказки и истории, которых знала предостаточно, чем завоевала себе авторитет.

   Мама хотела принести мне теплые вещи, но так и не успела. Перед отправкой в лагерь нам выдали какие-то рваные шинели, да стоптанные сапоги. Все это меня очень выручило, так как мороз на улице был тридцать - сорок градусов, а одета я была очень легко. Мы с Ольгой Никитичной старались держаться вместе. Когда нас сажали в вагон, паханша скомандовала: "Архитектору место!" и таким образом мы устроились на нарах повыше, где было потеплее. Ночью проснулись от страшного крика, все было в дыму, женщин рвало. Первая мысль была о душегубке. Но, оказалось, охранник, идя по крышам, решил пошутить и захлопнул щиток вытяжной трубы. Дым вместе с угаром заполонили вагон. Конечно, в вагоне было много щелей, вытяжка небольшая была, но несколько женщин угорели. К счастью, мы с Ольгой Никитичной отделались лишь головной болью.

   Привезли нас в Нижний Тагил. Как только очутились в зоне лагеря, так построение, команда сдать вещи в каптерку и построиться. Далее полная проверка: дело, статья, фамилия, год рождения, профессия. После этого меня и еще одну женщину, Жанну, литовку, осужденную по статье 1А - измена родине, определили в санчасть. После этапа и беготни по морозу, место в санчасти, под лестницей, показалось нам райским уголком.

   На следующий день нас перевели в общий барак на нары. Мне поручили проводить зарядку для "доходяг". Я впервые увидела дистрофиков. Это были живые скелеты. Больше всего меня поразило полное отсутствие у них ягодиц.

   Я уговорила Жанну сказать, что она техник-чертежник. На третий день нас обоих перевели в проектное бюро. Проектное бюро - это зона в зоне. Отдельно отгороженный барак, по краям такие же вышки с солдатами. Барак разделен на две части - жилую, мужскую и техническую, архитектурно-строительную. Женщин в техническом бюро было мало, и их приводили из общих бараков. Условия проживания для сотрудников технического бюро несколько улучшенные по сравнению с остальными. Помимо обычной тюремной баланды, иногда дают кусочки омлета, рыбу, сахар. Кровати не деревянные, а сетчатые. Почему-то блатные называли работников бюро "господа удавы". Начальником проектного бюро был некий Ханап Исаакович, для нас просто Ханап. Человек, в общем-то, неплохой, но ужасно всего боящийся. Он пытался выглядеть строгим, но у него это не слишком хорошо получалось.

   Все женщины, кроме меня, были копировальщицами и спокойно приняли Жанну в свой коллектив. А вот ко мне отнеслись недоброжелательно, так как мне, как архитектору, разрешили свободное перемещение по лагерю. Весь состав технического бюро состоял из осужденных по статье 58.10, за исключением Кузьмы. Он был обычным, блатным, но отличался большим чувством юмора. У него в распоряжении была ковровая дорожка, которую он расстилал перед приходом начальства. Как сейчас помню, она была красная, с зеленой каймой. Как только ее расстилали, барак сразу становился нарядным.

   Так же как и я, в строительной группе, был архитектор Женя Кириллов, очень талантливый художник. Для всего начальства он, с фотографий, рисовал прекрасные портреты карандашом с растушевкой. Естественно, он был в фаворе и пользовался дополнительными благами и свободами.

   В этом проектном бюро я познакомилась с Георгием Александровичем Рерихом, человеком с которым мы стали друзьями. Так же с поляком Цезарем Турским, рьяным католиком, который старался держаться обособлено от всех.

   Мне сразу же поручили разрабатывать проект парка культуры и отдыха в г.Тагиле. Для начала работы мне надо было выехать на место предполагаемого парка. Для охраны мне дали очень симпатичного молодого солдата, который почему-то стеснялся рядом со мной идти и, как только мы вышли из лагеря, старался идти несколько поодаль от меня. В это время в Тагиле было много военнопленных немцев. Завидев меня через проволоку, они махали руками и кричали "Фрау! Фрау!".

   После этого я не раз ходила на место парка. Как только мы выходили из зоны, мой охранник назначал мне час и место встречи, после чего уходил по своим делам. Эти несколько часов свободы были для меня необходимым глотком воздуха. Солнце, трава, листья, все становилось таким родным и ласковым. Невозможно передать словами ощущения, которые я тогда испытывала.

   Жанна проработала в проектном бюро совсем мало. Вскоре всплыло, что у нее статья 1-А и ее забрали на общие работы. История ее была довольно интересной: в совершенстве зная немецкий язык, она, когда немцы взяли Литву, устроилась работать в штаб Розенберга, выкрала какие-то секретные документы и пробралась к нашим партизанам. Но вместо хорошего приема, ее обвинили в предательстве и измене родине.

   Случались в нашей лагерной жизни и комичные моменты. Летом, когда погода была особенно жаркая, мы в перерыв вышли из барака и легли загорать. Солдату, дежурившему на вышке, показалось возмутительным, что мы отдыхаем, шутим и смеемся. Он поднял тревогу. Вскоре прибежал Ханап и отправил нас обратно в барак со словами: "Заключенным загорать не полагается!".

   Как-то раз к нам попал журнал огонек, в котором описывалось фашистское судопроизводство: особое совещание, тройка зачитывающих приговор, сроки лагерей три, пять и десять лет, и тому подобные характерные моменты. Прочитав это, мы были обескуражены.

   В конце лета нам объявили, что нас переведут в другое место заключения. Особое положение Жени Кириллова обошлось ему недешево, подошел срок его освобождения, но начальство, не желая с ним расставаться, добавили ему новый срок заключения, и с нами он не поехал.

   По этапу направили большинство сотрудников технического бюро. Мужчины и женщины ехали отдельно. Сначала нас везли на телеге, затем в теплушке. В свердловской пересылке я была поражена: по большой камере бегали маленькие дети, бледные, как картофельные ростки. Это были семьи изменников родины и тех, кто попал в плен и не вернулся. Их отправляли в ссылку на север. У меня было немного витаминов, и я всех их раздала ребятишкам. С какой радостью они их хватали!

   Из Свердловской пересылки нас отправили в Арзамас, где разместили в просторной, чистой и светлой камере на пятерых. Мои соседки по камере уверяли меня, что я не знаю настоящей лагерной жизни, так как все время попадаю на льготные условия. Может быть и так. Я за это очень благодарна своему отцу, который настоял на том, чтобы я получила профессию.

   В Арзамасе мы пробыли три дня, потом приехал эшелон с мужчинами из нашего бюро и нас отвезли до Штоков. А оттуда, по узкоколейке, до места назначения - секретного города Сарова (он же Арзамас 16), который я, как и Яков Борисович Зельдович, часто называю просто Энском.



  

  • 1
Интересно очень. Прочитала сегодня последнюю часть и начала сначала.

  • 1
?

Log in