?

Log in

No account? Create an account
Воскресный калейдоскоп
traveller2



Иногда в конце декабря я пишу новогодние послание друзьям и близким. В этом году я ограничился кратким поздравлением, отправленным 1-го января.

Вчера в силу разных обстоятельств я не успел поздравить с наступающим новым годом. Сейчас, когда он уже наступил, что я могу вам пожелать?

Прежде всего здоровья. Самый лучший результат прошедшего года — это то, что мы еще здесь, дома, в этом мире, который не всегда уютен, но это можно поправить. В прошлом году я очень остро осознал, что самое главное — семья, дети. Ничто не может быть важнее. Разумеется, это банальность, но помня об этом, легко избавиться от ненужной суеты и обрести душевное спокойствие. Душевного спокойствия в новом году. Интересных занятий. Радостей и удачи. Спасибо за вашу теплоту и понимание. Посылаю вам яблоко мудрости. Оно голубое.




Подводить итоги года не хотелось. Прошла неделя, и я решил все-таки кое-что написать для себя (если доведется читать этот журнал в будущем). В основном, истекший год был рутинным. Напечатал 6 статей в научных журналах (из которых две мне самому нравятся и, кажется, вполне хороши), закончил работу над моим курсом лекций, собрал их в учебник и отправил в издательство, закончил полу-популярную книгу про Пайерлсов (на английском) и тоже отправил в издательство. Сейчас перерабатываю английский вариант в более популярный (для более широкой аудитории) на русском с целью, если получится, напечатать его в России. В общем, я же говорю, рутина. Хотя, надо признаться, что над Пайерлсами я работал и работаю с увлечением, но не успел закончить русский вариант в истекшем году….

Несколько не совсем обычных событий. В истекшем году меня избрали в Американскую национальную академию наук. Хотя ни мне ни моей работе это ничего не добавляет, и никак не меняет, все-таки какое-то признание. Лет 10 назад я бы, пожалуй, радовался.
2) Впервые за 5-6 лет мне попался хороший аспирант, с которым приятно работать.
3) Мне заказали статью “Размышления о школьном образовании по физике в Америке”. Для педагогического журнала.

Ну и порадовался за внуков/внучек!

Мое поколение физиков-теоретиков сходит со сцены. Из тех, кто осел в Европе, почти все вышли на пенсию, а остальные готовятся к этому грустному событию в 2019 или следующем году. В Америке, кое-кто еще остался — но, “где моя младая страсть?”

Два а то и три следующих поколения — лучшие — были полностью затянуты в теорию струн и отдали ей все свои силы и талант. И вот сейчас разразился кризис: теория струн, хотя и дала некоторые полезные результаты, по сути не выполнила ни одного из завораживающих обещаний. Бумммм, и все… Осталась струнная математика, но это уже математика, а не физика. В том же кризисном загоне оказалась и феноменология. Новых идей нет, пережевывать старые в сотый раз, никому не интересно. Господи, как бы заглянуть в “конец учебника”?

Вот любопытная книга про современное состояние теории струн. Называется “Потерянная в математике”.
Lost in Math: How Beauty Leads Physics Astray
by Sabine Hossenfelder

https://www.amazon.com/Lost-Math-Beauty-Physics-Astray/dp/0465094252/ref=sr_1_1?s=books&ie=UTF8&qid=1546885985&sr=1-1&keywords=Sabine+Hossenfelder

Впрочем, сейчас (в последние несколько лет) наметилось течение в сторону от теории струн и появляются отдельные молодые теоретики, с которыми мне и интересно и и полезно общаться.

В мире много хороших добрых людей. Как мне кажется, именно на их долю выпадают большинство неприятностей, посылаемых мирозданием. А злые, бездумные, агрессивные, аморальные люди, напичканные суевериями и пропагандой, которых — увы — большинство, бессовестно живут и получают пряники в подарок. Может ли мироздание быть более справедливым? Или в этом театре таких пьес не дают?

В школе я учился с одной девочкой, Беллой Гречаник. Точнее, она училась в классе А, который всегда считался более аристократическим, а я — в классе Б, более плебейском. Почему возникло такое разделение, я уже и не помню. Посли окончания школы нас разметало в разные стороны света. Белла вышла замуж и уехала в Израиль. Я никогда с ней больше не встречался. Ее сын и брат стали известными художниками и живут в Москве.

Белла Гречаник



И вот, год назад или около того мы “нашлись” в фейсбуке. Еще 30 лет назад такое было бы невозможно — жизнь разводила людей навсегда. Вот радость! Мы переписываемся. Вдруг, Белла захотела подарить мне картину своего брата, Александра Гречаника. Я был очень тронут, очень. Хочу показать эту картину всем.



А вот еще одна его работа — “Хворост для домашнего очага”



Ну и наконец, в скобках, последнее событие истекшего года. Разгребая от снега дорожку из гаража, на спуске поскользнулся и изо всех сил трахнулся спиной о лед. Это уже второй случай такого рода в моей жизни. И второй раз бог чудесном образом спас меня от сломанного позвоночника. Значит ли это, что он бережет меня для иной цели? Ну, мелкие повреждения ребер не в счет…

Вот такой получился калейдоскоп…

Рукопись, которой не было. 13
traveller2
Рукопись, которой не было. 13.

Рукопись, которой не было. 13.
(Предыдущий фрагмент см.https://traveller2.livejournal.com/518403.html)

Фрагмент третьей главы: Манчестер

М. Шифман


Сольвеевский конгрее в Брюсселе в 1933. Рудольф Пайерлс стоит слева от Лиз Майтнер, которая сидит за столом (вторая справа).



В 1933 году Манчестер вряд ли можно было назвать привлекательным городом. Дома,построенные в основном в викторианскую эпоху, выглядели облезлыми, почерневшими от сажи. Там и тут попадались просто трущобы. В новой части города, где мы поселились, было несколько лучше. Но и тут жилые дома были построены без всякого вкуса. Единственное, что радовало глаз — новая городская библиотека. К тому же, чертовы туманы! Они были такими густыми, что переходя широкую дорогу, я теряла ориентацию и зачастую, дойдя до середины, шла вдоль дороги, а не поперек. Некоторые, даже “кончали” переход на том же тротуаре, с которого начинали, а не на противоположном. Такой туман мог стоять и два дня и три… Частично, он просачивался даже в дом. Из-за этого в доме было холодно. Ну, не только из-за этого. Отопление было из рук вон плохим. В комнатах были камины, топившиеся газом. Возле них было тепло, но стоило отойти на три метра…

Ганс Бете поселился вместе с нами. Это помогло нам с арендной платой. Поскольку денег на машину пока не было, и Ганс и Руди купили подержанные велосипеды и на них гоняли в университет — 6 миль туда и шесть обратно. Университет располагался в викторианском здании в довольно бедном районе недалеко от центра. Друзья — мы встретили старых и нашли много новых — своим теплым приемом более чем компенсировали промозглость манчестерской осени и зимы.

Вскоре после нашего переезда Руди пригласили на Сольвеевский конгресс в Брюссель. Эта была большая честь. Обычно на эти конгрессы приглашали только великих — уровня Эйнштейна, Бора, Гейзенберга, Шредингера, Чадвика. В 1933 году было решено пригласить несколько молодых людей. В список попали Гамов и Руди. Организаторы конгресса располагали большими финансовыми возможностями, и обычно оплачивали все расходы не только докладчиков но и их жен. Руди очень хотел, чтобы я поехала с ним. “Женечка, в конце будет прием у бельгийского короля! Вряд ли мы еще когда-нибудь попадем на такое мероприятие…”

Но что делать с двухмесячной Габи? В общем, я уговорила его ехать одного. Как только Руди уехал, заболел Ганс. Он слег с высокой температурой. Так что мне пришлось приглядывать не только за Габи но и за Бете. Положение усугублялось тем, что я не знала заразен ли Ганс, и поэтому следила за тем, чтобы они оставались в разных частях дома. Когда Руди вернулся, я едва стояла на ногах.

“Все, — сказал Руди, — теперь твоя очередь отдыхать, а я остаюсь с Габи.” С этими словами он вручил мне билеты на поезд в Уэльс и квитанцию за отель. Хотя я и опасалась, что Руди не справится с Габи, но все же поехала. Два дня, которые я там провела, были просто сказочны. Fabelhaft! Я долго ходила вдоль моря, по вечерам слушала шум прибоя из окна и беседовала с хозяином о русской литературе. Вернулась освеженной и бодрой. С Габи ничего не случилось — Руди прекрасно с ней управился.

Иногда я получала письма от мамы и Нины из Ленинграда. Мама писала о том, как она скучает и как ей хочется взглянуть на внучку. Нинины письма были более деловыми.

Жененок, пошли пожалуйста в Баку, 2-ая Слободская, 47, кв. 5, Леночке 3 фунта. Это раз, и два, узнай — можно ли в английские медицинские и биологические журналы посылать статьи на немецком языке, с тем чтобы их либо печатали по-немецки, либо переводили за счёт редакции или может быть за счёт гонорара, если английские журналы платят. Эти сведения я думаю тебе легко даст Рудин приятель-биолог. Узнай, деточка, поскорей, а то у Максика готов труд по патологии, и он не знает куда его девать и расстраивается (здесь переводить на английский очень дорого, а он нам очень помог во время Настиной [домработница Канегиссеров] болезни, вот за него и хлопочу.

Мы получили Гаврюшкины карточки [т.е. фотографии Габи]. Это прекрасная солидная девушка, мы ею очень довольные, но зачем ты ей сделала нос á la Павел 1-ый?

Целую всех крепко. Нина

PS. Аббат — очаровательная шляпа. Он мне дал твоё письмо, и там действительно нет ничего кроме лёгкого подлизывания после продолжительного неписания.


Далее под катомCollapse )

Всех моих любезных читателей – с Новым годом. Радости и здоровья! 🌹

Рукопись, которой не было. 12.
traveller2
Рукопись, которой не было. 12.
(Предыдущий фрагмент см. https://traveller2.livejournal.com/518140.html )

Евгения Каннегисер — леди Пайерлс

Фрагмент третьей главы: Кембридж 1933

М. Шифман

Петр Капица с женой Анной (урожденная Крылова)




В начале апреля 1933 года мы покинули Рим и отправились в Англию. Как всегда, заехали в Берлин. Гитлер уже канцлер Германии. “Арийцы высшая раса” — уже официальный лозунг. Дахау уже открыт. Руди снова пытается уговорить родителей уехать из Германии, и снова безуспешно.

В Англии я еще никогда не была. Отличия от континентальной Европы, к которой я уже начала привыкать, поразили меня сразу же. Холодные спальни в пансионах, игрушечные железнодорожные вагоны, двери которых открываются только снаружи, дороги шириной в один автомобиль, движущийся слева, а не справа, бесконечные зеленые изгороди, фунты вместо килограммов и мили вместо километров. Традиция превыше всего.

О еде и говорить нечего. Плачевная еда без вкуса и запаха. Думаю, это связано с пуританской идеей, что еда — это нечто материальное, недостойное того, чтобы ею интересоваться. Хотя, если готовить самому из прекрасных продуктов, которые можно найти в магазинах, можно добиться любого результата. В Англии Руди полюбил стряпню, это стало его хобби на долгие годы. От меня он научился русской кухне. Вот уж я радовалась!

Одним из немногих теоретиков в Кембридже, который собственно и пригласил Руди, был Ральф Фаулер, который занимался в основном астрофизикой. В любой задаче его интересовала в основном математическая сторона. Как-то Руди заметил:

— Вряд ли я смогу сотрудничать с Фаулером, у меня совсем другие интересы. Впрочем, кое-что полезное я от него узнал. “Даже если вы считаете своего оппонента полным идиотом, а его работу грубо ошибочной, в вашей ответной статье вы не можете написать ‘полный идиот’. Вы должны дать это понять читателю иносказательно. Этот элемент нашей работы я бы назвал искусством.”

Разумеется, мы познакомились с Резерфордом. Иногда он устраивал приемы у себя дома. На них приглашались все его сотрудники с женами. Он любил рассказывать истории из своей жизни. Однажды он вспомнил, как король Георг V и королева Мария посетили Кембридж по случаю открытия новой библиотеки. Король задал библиотекарю какой-то глупый вопрос, но прежде чем тот успел ответить, королева кольнула его (короля) в бок кончиком зонтика и довольно громка сказала: “Георг! Не глупи!”

Далее под катомCollapse )

(no subject)
traveller2
Дорогие любезные друзья и читатели.

Большущее спасибо за поправки. Очень признателен. Кажется, все исправил. В предыдущем фрагменте

https://traveller2.livejournal.com/518140.html

я добавил концовку и пару фотографий.

Рукопись, которой не было. 11.
traveller2
Рукопись, которой не было. 11.
(Предыдущий фрагмент см. https://traveller2.livejournal.com/517721.html )

Евгения Каннегисер — леди Пайерлс

М. Шифман


Бульвар Риверсайд, Нью-Йорк



Я впервые в Америке

После больницы я была слишком слаба, чтобы хоть как-то помочь Руди, а ведь нам предстояло продать или раздать всю мебель, собрать одежду и книги, рассчитаться с хозяином квартиры и убрать ее. Всем этим занимался Руди. На борту “Анд” мне было трудно передвигаться, я все время сидела. К счастью, меня занимал Отто Фриш. Под впечатлением от победы Красной армии в Сталинграде он решил учить русский язык. Начал он еще в Ливерпуле, выучил алфавит и кое-что из грамматики, но с разговорной речью дело шло плохо. В общем, я стала его учительницей. Правда, в Америке нам пришлось расстаться на несколько месяцев: Фриш сразу ехал в Лос Аламос, а нам предстояло задержаться в Нью-Йорке.

В Ньюпорт-Ньюс, где мы сошли с парохода, нам нужно было пройти через паспортный контроль и таможню. Образовалась небольшая очередь, Фриш был прямо перед нами. Я уже писала о том, что и британский паспорт и американскую визу Фриш получил в экстренном порядке за день до отъезда. Инспектор Бюро иммиграции в Ньюпорт-Ньюс с большим изумлением рассматривал даты на его билете, на паспорте и на американской визе. На его вопросы Фриш отвечал с весьма сильным австрийским акцентом, который никак не изменился за те три года, что он провел в Англии. Это еще больше подогрело подозрения инспектора. Он пригласил начальника, тот еще одного, и они втроем какое-то время оживленно совещались. В конце концов Отто все-таки разрешили ступить на американскую землю. Мы проскочили без задержки. Дальше мы все вместе ехали на север на поезде. Пока мои мужчины разбирались с билетами я вышла на улицу. Передо мной открылся совершенно иной мир: лотки с фруктами (апельсины, груши, гранаты, еще что-то, и это в декабре!), все залито светом. Я автоматически отметила, что последний раз видела апельсин четыре года назад. До сих пор помню ощущение уюта, покоя и мира, которое снизошло на меня.

В Ричмонде Фриш пересел на поезд в Нью Мексико, а мы отправились в Вашингтон. В столице Руди должен был встретиться с генералом Лесли Гроувзом, руководившим Манхеттенским проектом. Руди хотел получить представление об общем положении дел и чем конкретно ему поручат заниматься. Поезд в Вашингтон был обшарпанным, трясучим и к тому же битком забитым полувоенным людом. Я нашла почти пустой вагон, в котором сидели два пожилых негра, но оказалось, что это был вагон для цветных. В то время на юге США еще царила сегрегация.

Далее под катомCollapse )

Рукопись, которой не было. 10.
traveller2
Рукопись, которой не было. 10.
(Предыдущий фрагмент см. https://traveller2.livejournal.com/517457.html )

Евгения Каннегисер — леди Пайерлс

М. Шифман

Любезные друзья!

Большое-большое спасибо за ваши неоценимые замечания и поправки по предыдущему фрагменту. Я их учел, как и все предыдущие. Мне осталось написать о Лос-Аламосе и послевоенных годах - 40х и 50х.
Последняя глава закончится 60-ыми. Сейчас я беру "отпуск", но у меня есть один уже приготовленный фрагмент из последней главы. Как всегда, буду рад за замечания. Фрагмент ниже был написан Женей в 1961 г. Я даю его с небольшими сокращениями.

************

Мой Руди


Руди кажется типичным рассеянным профессором, каких часто можно видеть в кино. Карманы его пиджака всегда оттопырены из-за писем, театральных программ, железнодорожных и авиационных расписаний, которые попадают туда непонятным образом. Любую плоскую поверхность в пределах его досягаемости он немедленно покрывает толстым слоем черновиков, книг, статей, листочками бумаги с математическими формулами и бог знает еще чем. Его секретарши опустили руки. Когда он уезжает на конференции, я пытаюсь навести хотя бы относительный порядок в его кабинете. Но как только он возвращается, через час его кабинет выгладит точно так же каким он был до моего вмешательства. И он счастлив.

И тем не менее, Руди — абсолютно нетипичный профессор. Он наслаждается любым делом, за которе ни брался бы. Всегда готов приготовить ужин, пойти в поход с палаткой, покрасить потолок, написать шуточное стихотворение (о семье или коллегах). Даже если вы обращаетесь к нему с праздным вопросом, он немедленно зажигается и не успокаивается пока не найдет ответ. Например, для того, чтобы узнать каково мировое производство жевательных конфет для детей или какова цена билета в Катманду, он может провести тщательное расследование не обращая внимание на время.

Он может и любит заниматься физикой в любой час дня и ночи, несмотря на шум детей. Его не беспокоит ни отсутствие комфорта, ни телефонные звонки. Он обожает, когда его студенты или сотрудники задают ему научные вопросы или ставят нетривиальные задачи. Он любит ходить на семинары, ездить на конференции и приглашать к нам физиков из других университетов.

Руди весьма критичен, когда дело доходит до научных результатов, которые ему кажутся небрежными или не вполне обоснованными, даже если они и выглядят красивыми. Возможно, этому его научил Паули. Многие говорили мне, что в таких случаях он не дает спуска докладчикам, зачастую занимая их место у доски. Переубедить его весьма не просто —почти невозможно — он не успокоится, пока не удостоверится, что все “чисто”. Сколько грустных признаний я выслушала от молодых людей после таких семинаров — “Ах, почему не я, а профессор Пайерлс в итоге оказался прав!”

На факультете все называют его “проф” и, как мне кажется, все его любят. Он не обращает внимание на капризы других профессоров, терпеть не может “понты”, ничего не понимает в интригах и не участвует в сплетнях. В молодости он работал с такими титанами как Паули, Резерфорд и Бор, поэтому титулы, награды или высокое положение нынешних коллег не производит на него никакого впечатления. Часто обсуждения с молодыми яркими аспирантами зажигают его несравненно сильнее, чем беседы с заслуженным но несколько “заржавевшими” корифеями.

Все знают, что я влюбилась в Руди на конференции в России, одной из последних перед Большим Террором. Отношения между “квантовыми” физиками в то время можно было охарактеризовать как братство. Все они были тесно связаны друг с другом. Это была одна большая семья, хотя и международная. Конференции проходили как семейные встречи. Все были молодыми. Среди них Паули, которому только-только перевалило за 30, уже выглядел староват. Бор, которому было за 40, считался патриархом. В Копенгагене, где часто собиралась почти вся молодежь, занимавшаяся ядерной физикой, никогда не было скучно. Капустники и другие веселые представления сменяли друг друга, шуточные журналы и даже оперы появлялись чуть ли не каждый год.

Из нашего поколения — поколения Бете, Блоха, Вайскопфа, Теллера, Ландау, Гамова, Казимира — мы поженились первыми, и когда родилась Габи, плакат, извещавший об этом событии, тут же появился на доске объявлений в институте у Бора. Сейчас теоретической физикой занимается много людей, в большóм числе институтов по всему миру, и их отношения не могут быть настолько личными, какими они были в наше время. Конференции собирают слишком много участников — никого не найдешь. Лишь в некоторых институтах сохранилась атмосфера братства. Думается мне, что Бирмингем — лучший среди них. За годы, что мы здесь провели, наш домом стал домом для Бете, Фриша, Фрëлиха, Фукса, Джерри Брауна, Дайсона, Салпитера и многих других. Перед рождеством стены нашей гостиной всегда покрыты, от пола до потолка, поздравительными открытками и фотографиями со всех концов света. В каждой — хотя бы несколько слов о новых работах, новых детях и новых успехах. Это все от учеников Руди, и мы безмерно рады.

Гости, которые часто посещают нас, всегда поражаются теоретической группе, которую Руди создал с нуля — самая большая в Англии и одна из самых больших в Европе. В нее влились молодые люди из Бразилии, Франции, Польши, Португалии, Швеции, Китая, и многих других стран, которые буквально расцвели в дружной и дружеской атмосфере. Некоторые приехали на год, некоторые на три; Джерри Браун приехал на год, а остался на десять; здесь он стал профессором. И в центре этого водоворота — Руди, вращающийся как волчок: он диктует сотни писем, читает лекции, помогает всем, кто нуждается в помощи, проводит конференции, пишет статьи, ищет новых аспирантов. Это — его питательная среда.

Я не знаю, как он выдержит такой ритм жизни дальше. Но он совсем не изменился с тех пор как мы встретились и полюбили друг друга. У него такой же легкий и общительный характер, и он как был так и остался перфекционистом. Что еще? Ему нравятся розыгрыши, детективные рассказы, хорошие фильмы и театр, классическая музыка. По воскресеньям он любит разгадывать кроссворды из газеты Таймс. Он хранит дома расписания поездов и самолетов по всему миру для того, чтобы в нужную минуту ими могли воспользоваться наши заморские гости. Ему не нравится играть в шахматы и он никогда не играет в карты. В возрасте 50 лет он научился кататься на водных лыжах. Хорошо катается на горных лыжах и свободно управляет парусной лодкой. Любит детей, и особенно ходить с ними в походы. Ненавидит новую одежду. Что бы я ему ни покупала, требует старой.

Рукопись, которой не было. 9.
traveller2
Рукопись, которой не было. 9.
(Предыдущий фрагмент см. https://traveller2.livejournal.com/517273.html )

Продолжение четвертой главы. Если среди моих читателей есть женщины, хочу попросить вашей помощи в предпоследнем абзаце. В нем я перефразировал весьма длинное английское предложение своими словами.
Могла ли Женя так написать по-русски, или требуются поправки?

Нильс Бор, Джеймс Франк, Альберт Эйнштейн и Исидор Раби после войны в Америке. Все Нобелевские лауреаты. Все, кроме Раби, беженцы из Европы.



Рукопись, которой не было
Евгения Каннегисер — леди Пайерлс


М. Шифман

Побег Бора

Я кажется уже писала, что немецкая армия оккупировала Данию 10 апреля 1940 года. Страна капитулировала в день вторжения. Сначала, прямо это никак не отразилось на Боре. В течении трех лет он оставался директором института и занимался тем же, чем и раньше. Конечно, иссяк поток молодых физиков, тянувшихся к нему в предвоенные годы. Немецких физиков он у себя не принимал, да и не осталось в Третьем рейхе талантливой молодежи. Единственное исключение он сделал для Вернера Гейзенберга, с которым когда-то был дружен. В сентябре 1941-го года Гейзенберг приехал в Копенгаген, чтобы попытаться объяснить Бору, почему для всех будет лучше, если он — Нильс Бор — присоединится к немецкой ядерной программе. Бор с негодованием отказался. Датская подпольная газета “Свободная Дания” писала о Боре “знамений сын датского народа, наше национальное достояние”… Однако в глазах немецкой оккупационной администрации он был просто евреем, поскольку еврейкой была его мать. В 1943-ем году нависла реальная угроза ареста и депортации в один из концентрационных лагерей.

29 сентября раввин главной синагоги Копенгагена Маркус Мельхиор получил секретное сообщение от друга, уведомлявшее его о скором начале массовой депортации евреев. Мельхиор немедленно связался с руководителями датского сопротивления. В тот же день Бор и его семья были вывезены в Швецию на рыбацкой лодке под покровом темноты. Переправа длилась два часа. Владелец лодки знал график немецких патрулей, и выбрал самый оптимальный маршрут. Ранним утром 30 сентября лодка пристала к шведским берегам, возле рыбацкой деревушки. Нильс Бор поспешил в Стокгольм. Госпожа Бор осталась в деревушке. В Стокгольме его принял министр иностранных дел, а затем король Швеции Густав V. Бор убедил короля предоставить убежище всем беженцам из Дании. 2 октября 1943 года шведское радио передало, что Швеция примет у себя всех евреев, которые смогут добраться до ее берегов. В течение 3-4 дней (точнее ночей) датское сопротивление организовало массовый исход: рыбацкие лодки потянулись через проливы Эресунн и Каттегат. Было спасено более 7000 евреев — около 95% еврейской общины. Значительная часть транзита шла через датский остров Møn, знаменитый отвесными белыми скалами на берегу. Своего рода “маленький Альбион”. Я была там уже после войны.

Как только новость о побеге Бора достигла Лондона, научный советник Черчиля отправил ему телеграмму с предложением перебраться в Британию, поскольку Стокгольм кишел немецкими шпионами. Бор и сам понимал, что Швеция — ненадежное место, там не “раствориться”. Он тут же согласился при условии, что его сын Ааге, который в то время был аспирантом физического факультета, тоже поедет в Англию. Но как? Между нейтральной Швецией и Англией широкой полосой протянулась с юга на север оккупированная Норвегия.

Черчиль распорядился послать военный самолет. Выбор пал на высокоскоростной бомбардировщик Москито, который мог лететь на высоте до 10 км вне досягаемости немецкой противовоздушной обороны. Бору предстояло лететь в бомбовом люке. Ему выдали парашют, летный костюм и кислородную маску — бомбовый люк не был герметизирован — самолет вырулил на взлетную полосу, взревел мотор, и вот они уже в воздухе. Но ненадолго. Первая попытка окончилась неудачей. Пилот обнаружил какую-то неисправность и вернулся на аэродром. Бор хотел переночевать в отеле, но агенты шведской службы безопастности не выпустили его за пределы аэропорта из-за опасений, что он будет опознан немецкими шпионами. На следующее утро состоялась вторая попытка. Самолет быстро набирал высоту. Бор, лежавщий на матрасе в бомбовом отсеке, не смог натянуть на себя летный шлем, не позволил размер его головы — всем кроме летчиков было известно какой большой, поистине “квантовой”, она была. Он не слышал команды пилота о включении кислорода, и потерял сознание от кислородного голодания в тот момент, когда высота превысила критическую. К счастью, все закончилось хорошо. По-видимому, над Северным морем, когда самолет опустился ниже, он пришел в себя. Москито был в воздухе 2 часа и благополучно совершил посадку в северной Шотландии 6-ого октября. Ааге Бор прилетел следующим рейсом.

Далее под катомCollapse )

Рукопись, которой не было. 8.
traveller2
Рукопись, которой не было. 8.
(Предыдущий фрагмент см. https://traveller2.livejournal.com/517082.html)

Продолжение четвертой главы.


Лаура и Энрико Ферми



Рукопись, которой не было
Евгения Каннегисер — леди Пайерлс


М. Шифман

Проблески надежды

Ранним вечером 2 декабря 1942 года в офисе председателя Комитета по исследованиям Министерства обороны США раздался звонок. Трубку взяла секретарша. “Господин председатель, вам звонит профессор Артур Комптон из Чикаго. Будете говорить?” “Да, конечно Оливия, пожалуйста, соедините меня.”

— Джим, это Артур. Итальянский мореплаватель достиг Нового света. Земля оказалась не такой большой, как думали прежде, и он достиг цели раньше, чем ожидалось!

— Были ли проблемы по дороге? Как туземцы?

— Все гладко, Джим. Туземцы встретили по-дружески. Мореплаватель опытный, все спланировал самым тщательным образом, заранее заготовил точнейшие карты. Все отлично.


Разговор шел об Энрико Ферми. В этот день он и его группа запустили цепную реакцию деления урана в реакторе, расположенным под трибуной стадиона Чикагского университета. Если бы посторонний зритель мог попасть в этот импровизированный зал, его глазам представилась бы странная картина: огромный куб из деревянных брусьев и черных кирпичей. Деревянные брусья поддерживали слоистую структуру, содержащую более шести тонн металлического урана и 34 тонны оксида урана. Перемежающиеся с ураном слои из “черных кирпичей” содержали 400 тонн супер-чистого графита, который служил модератором, т.е. замедлял нейтроны до нужной скорости. Слово “модератор” скорее всего прозвучало бы утешительно для гипотетического постороннего зрителя. На самом деле, именно графитовый модератор и обеспечивал цепную реакцию. Управление потоками нейтронов осуществлялось кадмиевыми стержнями, которые можно было опускать или поднимать вручную. Кадмий буквально пожирал нейтроны.

Разумеется, никаких посторонних зрителей в тот день не было.

Реактор, который построил Ферми не имел ни радиационной защиты, ни системы охлаждения. Энрико Ферми удалось убедить Артура Комптона, что его (Ферми) расчеты настолько надежны, что чрезвычайные ситуации, а тем более взрыв реактора, исключены.

Есть ли сейчас физики обладающие такой степенью уверенности в своих теоретических результатах в ситуациях подобной той, 2 декабря на стадионе в Чикаго? Думаю, что нет.

На галерее под трибуной стадиона было тесно от столпившихся там инженеров и физиков, среди которых почетное место занимали Лео Сциллард и Юджин Вигнер. Сэмюэл Эллисон стоял с ведром концентрированного нитрата кадмия, который он должен был вылить в реактор в случае чрезвычайной ситуации. Запуск начался в 09:54. Уолтер Зинн поднял аварийный кадмиевый стержень. Норман Хилберри встал рядом с топором в руках, чтобы перерубить трос, если что-то пойдет не так. “Я натренирован,— сказал он, — когда понадобится, стержень немедленно рухнет в реактор.” Леона Вудс громко повторяла за счетчиком нейтронов “клик…-клик…-клик…” Джордж Вейл удалил все стержни, кроме одного, управляющего. В 10:37 Ферми приказал Вейлю начать постепенный подъем управляющего стержня. “Поднимай по 15 см за раз, всего на 4 метра”. В 11:25 Ферми приказал вернуть все на место. “Настало время обеда. Все обедаем,” —сказал он.

Работа возобновилась в 14:00, в 15:25 вместо “клик…-клик…-клик…” счетчик стал выдавать “клик-клик-клик” быстрой очередью. Пошла цепная реакция. Через четыре с половиной минуты поток нейтронов перешел предел, который Ферми считал безопасным. Управляющий стержень был задвинут на место. Реакция прекратилась. На балконе Вигнер открыл бутылку кьянти, и разлил вино по бумажным стаканчикам. За эти четыре с половиной минуты история человечества совершила крутой поворот.

Президент Рузвельт получил сообщение об успешном завершении эксперимента Ферми на следующий день.

В начале февраля 1943 года Оже и Голдшмит посетили лабораторию Ферми и вернулись в Монреаль с бесценным подарком —пятью микрограммами плутония, наработанного за месяц под трибуной стадиона. После обсуждений с советниками, Рузвельт решил что американцы настолько вырвались вперед, что помощь англичан не понадобится. Сотрудничество повисло в воздухе. Ходя Руди старался, чтобы никто не заметил его нервного состояния, меня он обмануть не мог. “Напиши все, что ты думаешь, тебе станет легче, Руди…”

Директору Уолласу Эйкерсу
от Рудольфа Пайерлса
1 мая 1943 года

Меморандум

Я получил отчет о состоянии дел в нашей лаборатории по разделению [изотопов]. Здесь я хотел бы обсудить общую ситуацию с нашим проектом.
Пожалуйста, не воспринимайте мои замечания как критику вас лично. Думаю, что вы во многом со мной согласитесь. Тем не менее, я хотел бы откровенно подытожить мои соображения по происходящему.

Мы уже не в первый раз оказываемся в неопределенном состоянии, ожидая решений в верхах. Так уже было в 1942 году, когда политические решения откладывались месяц за месяцем. Именно тогда, из-за задержек с нашей стороны, мы упустили возможность заключить соглашение о полномаштабном сотрудничестве с американцами.

Что мы видим сейчас? Поскольку первый этап лабораторных работ по разделению [изотопов] закончен, было бы естественно перейти к строительству большой полу-индустриальной лаборатории для проверки процесса разделения под большим давлением. Вместо этого работа была заморожена и нам было заявлено, что надо подождать окончательного решения о том, где именно будет построен завод.

Поскольку сейчас кажется вероятным вариант, что соглашение [с американцами] вообще не будет подписано, на мой взгляд, в верхах должны серьезно рассмотреть такую возможность и решить, что делать дальше при таком развитии событий. Вполне возможно, что там будет принято решение, что надо бороться за соглашение или, наоборот, приостановить весь наш проект. Но так или иначе, ничего не делать — наихудшая из стратегий. Пока у нас есть надежда, каждая неделя, потерянная сейчас, означает, что наша общая цель откладывается в будущем еще на неделю.

Позвольте мне перефразировать соображения, приведенные выше, в несколько фигуральной форме. Помните, каков был стандартный ответ Чемберлена во время парламентских дебатов перед Мюнхенским соглашением? “Правительство ее Величества не может рассматривать гипотетические варианты”.
Я думаю, что “игра в прятки”, уход от гипотетических вариантов вместо подготовки к тому, что один из них окажется реальностью, привело к катастрофе тогда, а теперь вполне может уничтожить все наши достижения.

Здесь я излагаю только свое личное мнение. Но я знаю, что лорд Чадвик и Саймон думают так же.

Искренне ваш,

Рудольф Пайерлс



*****

Далее под катомCollapse )

Рукопись, которой не было. 7.
traveller2
(предыдущий пост см. https://traveller2.livejournal.com/516616.html )

Продолжение четвертой главы. Думаю, что на этом я сделаю перерыв до каникул.


Новые люди

Георг Плачек с женой Эльс (бывшая Эльс фон Халбан), Монреаль, 1943



Рукопись, которой не было
Евгения Каннегисер — леди Пайерлс

М. Шифман



Руди вернулся из-за океана в конце апреля. “Очень скучал по тебе. Привез новые идеи, как по физике, так и в организационных делах,” — первое что он произнес, обнимая меня у входа. В мае началось контрнаступление Красной армии на харьковском направлении, которое быстро превратилось в катастрофу. Британские газеты сообщали о потерях (убитыми и попавшими в плен) до четверти миллиона человек. Этот разгром открыл немцам дорогу на Волгу. А мы так наделись на противоположный исход…

Группа, занимавшаяся “сплавами для труб” неуклонно росла. Я знакомилась со всеми ее участниками. Я уже упоминала Клауса Фукса. Мы предложили ему одну из комнат в нашем доме за символическую плату. Каждый месяц он отдавал мне свои талоны на еду и одежду, и я покупала ему, все, что он просил. Поскольку наших талонов хватало на обогрев только двух комнат, понадобилась отдельная печурка в его комнату. На поиски печурки с минимальным потреблением угля отправился Руди. А я вспомнила мое детство и “буржуйки” в петроградских квартирах. Их делали умельцы, и они были очень хороши. Клаус Фукс стал почти что членом семьи. Но о нем позже.

Друзья или коллеги Руди, приезжавшие в Бирмингем, останавливались у нас. Постепенно это переросло в традицию. После войны, когда мы вернулись из Лос Аламоса, в нашем доме всегда квартировали один-два Рудиных аспиранта или ассистента.

В один прекрасный день в нашем доме появился Борис Дависон, которого Руди пригласил на интервью. Борис окончил ЛГУ, математический факультет. Он был мой ровесник; я видела его пару раз в университетской библиотеке, кажется в 1929, но в Ленинграде мы не были знакомы. Его дед, английский инженер, еще до революции приехал в Россию, сохранив британское гражданство. По какой-то странной причине чистки не коснулись Бориса, однако в 1938 году его вызвали в НКВД и предложили сдать британский паспорт. Он отказался, его выслали.

Дависон был низкого роста, в помятой одежде, робко озирался по сторонам. Он был очень вежлив и говорил по-русски лучше чем по-английски. Для проверки его способностей Руди предложил ему решить интегральное уравнение и прислать ответ через неделю. Письмо от Дависона пришло на следующий день. Оно содержало подробное решение уравнения и приписку: “Дорогой профессор Пайерлс! Хотя я и не знаю точно, над чем вы работаете, но я заранее согласен на любое предложение.”

Не прошло и двух месяцев как Руди убедился в способностях Бориса и глубине его математической подготовки. Как всегда по вечерам, обсуждая со мной дневные дела, Руди коснулся Дависона.

— Знаешь почему на нем такая убогая одежда? После приезда из СССР он провел пол-года или год в туберкулёзном санатории. Когда подошло время выписки, одежду, в которой он приехал, найти не смогли, и ему собрали с миру по нитке. Я пришел к выводу, что зарплата, которую мы ему предложили, но соответсвует его квалификации, и предложил ему повысить ее хотя бы на 30%. И ты знаешь, что он ответил? “Профессор Пайерлс, я как раз собирался предложить вам понизить мою зарплату, потому что, мне кажется, мой вклад в общую работу не стоит того, что вы мне платите.” Женечка, помоги мне переубедить его.

Общими усилиями мы убедили Дависона согласиться на повышение зарплаты, в связи с чем я решила купить ему новую одежду. Проблема была не только в деньгах. Одежда, как и еда, продавалась по талонам. Тех талонов, что у него скопилось, не хватало на полную смену гардероба. Так что пришлось одолжить ему наши талоны. “Теперь значительно лучше,” — решила я, критически оглядев Дависона после похода в магазин.

То, что было вполне приемлемо для Англии военного времени, вызвало недоуменные взгляды коллег по Монреальской лаборатории, куда он вскоре перебрался. Про него сложили анекдот, что по дороге через Атлантический океан его пароход торпедировали немцы. Борис спасся, проплыв весь оставшийся путь кролем в одежде.

Три года спустя мы снова встретились с Борисом в Лос Аламосе.

К этому времени научный персонал “Сплавов для труб” вырос до 30 человек. Люди работали по 60 часов в неделю и больше. “Нельзя допустить, чтобы европейская цивилизация была отброшена на тысячу лет назад,” — так или примерно так думал каждый. У некоторых были личные мотивы ненавидеть Гитлера — их близкие погибли в лагерях смерти. Но мысль о крахе цивилизации, неизбежной в случае победы Третьего Рейха, все же была главной. Это была одна большая семья.

Впрочем, как в каждой большой семье, не обходилось без ссор. Все началось с того, что осенью пошли слухи о переводе группы фон Халбана из Кембриджа в Америку. Фон Халбан занимался медленными нейтронами, так же как и Ферми в Чикаго, и ему хотелось работать поближе к Ферми и к американским ресурсам, несравненно более богатым, чем те, которыми располагал Кембридж. Этот план ему удалось осуществить лишь частично. Вы спросите меня почему. Лучший ответ на этот вопрос дал Руди в одной из заметок, опубликованной уже после смерти Ганса.

Далее под катомCollapse )

Рукопись, которой не было. 6.
traveller2
Рукопись, которой не было. 6.

Продолжение четвертой главы. Скучно или не очень?

(см. https://traveller2.livejournal.com/516146.html )

15 марта 1931. В день свадьбы в Ленинграде на Моховой 26. Слева направо: Исай Мандельштам (отчим), Настя (домработница), Нина Каннегисер (сестра), Мариа Каннегисер-Мандельштам (мать), Женя Каннегисер, Рудольф Пайерлс.



Рукопись, которой не было
Евгения Каннегисер — леди Пайерлс


М. Шифман

В феврале 1942-го пришло письмо от мамы. От мамы! Когда я открыла почтовый ящик и увидела серый-желтый конверт покрытый почтовыми штампами, у меня екнуло сердце. В глубине души я и ждала этого и боялась надеяться.

12 июля 1941 года Англия подписала с СССР соглашение, первое за много лет. Хотя формально оно было о военном союзе двух стран, текст был куцым. Стороны договорились не вести пропаганды друг против друга и разрешили судоходство в своих территориальных водах. Настоящая союзная коалиция оформилась только в декабре.
Тогда-то у меня и появилась надежда, что в новых обстоятельствах родителям разрешат написать мне.

Письмо было кратким. Мама писала, что они в Мелекессе — все трое —живы здоровы. “Я вспомнила юность и пошла работать медсестрой в местную больницу, Исай Бенедиктович немного подрабатывает в школе преподаванием немецкого, но все свободное время по-прежнему отдает переводам, которые складывает в стопку. Нина тоже работает.” Еще что-то было написано о ленинградской библиотеке, но это предложение было жирно замазано военным цензором, так что удалось разобрать только два слова.

— О господи, как они оказались в Мелекессе? И где это? Но они живы, уже счастье… Они живы. И я теперь знаю их адрес.

Я еще раз перечла несколько строк на половинке страницы из школьной тетради, пытаясь представить то, чего там не было. “Складывает в стопку” означает, что отчима не печатают. Поскольку никаких подробностей об их жизни не содержалось, наверное, им было нелегко. Посмотрела в энциклопедию, Мелекесс — маленький захолустный городишко в тьмутаракани, но по крайней мере довольно далеко от линии фронта. Вряд ли их бомбят. Весь вечер я писала им подробный ответ. Наутро отправила телеграмму; письмо и продукты, которые у меня были на тот момент, вложила в отдельный ящик, и тоже отправила. Изучив конверт, на котором были штампы Мелекесса, Москвы и Стокгольма, я решила, что ответ придет примерно через три месяца. Но он не пришел. Много позднее я узнала, что дошла только моя телеграмма. Я пыталась писать им еще много раз, но лишь однажды получила от них открытку.

*****

Далее под катомCollapse )