?

Log in

No account? Create an account
(no subject)
traveller2
Чего только ни случается в жизни...

В 1996 году я провел в ЦЕРНе 6 месяцев. Ах, какое это было время! Мы снимали полдома в деревеньке Туари, на склоне Юрского хребта. Тогда она еще была совсем маленькой деревней, наш дом стоял прямо в винограднике, и хозяин иногда дарил нам белое вино собственного изготовления. До ЦЕРНа было рукой подать -- минут десять на машине. Мы купили (сильно) подержанный Ауди, из него иногда капало масло, но нас выручал Коля Уральцев -- автомобильный энтузиаст, который мог самостоятельно починить автомобиль любой марки.

Он умер молодым, в расцвете творческих сил. Зачем так бог рассудил?

Коля ушел, а от того Туари с виноградниками ничего не осталось. Внизу построили огромный торговый центр, а чуть повыше на склонах стандартные многоэтажки... как во многих французских городах. Аккуратные, чистые, но стандартные.

Но ведь я не об этом. Вчера Рита разбирала старые документы и нашла вот эту бумажку.



Ее происхождение таково. В то время мои родители жили уже в Лос-Анжелесе вместе с сестрой. Как-то она мне позвонила и сказала, что они соскучились и хотели бы навестить нас с Ритой вскоре после нашего возвращения домой. "Отлично, -- сказал я. -- Ты купи билеты, тебе на месте удобней, а я сразу же вышлю тебе деньги." Вскоре сестра перезвонила, сказала номера рейсов, и что два билета туда-обратно обошлись ей в 489 долларов. Хотите верьте хотите нет, но в те давние времена это было даже дороговато. Сейчас и один билет купить за эту цену не часто удается.

В холле главного здания ЦЕРНа располагалось отделение крупного швейцарского банка. Каждый раз я проходил мимо него по дороге в кафетерий. На этот раз я зашел в офис и сказал им, что мне надо перевести 500 долларов в Лос-Анджелес. "Без проблем,-- ответили они, -- перевод будет стоить 20 швейцарских франков, дойдет на следующий рабочий день."

С чувством выполненного долга я отправился в кафетерий. На следующий день звонит сестра и начинает какой-то странный разговор, типа "все ли с тобой в порядке, не связался ли ты с проблемными людьми" и т.д. Короче, так мы ходили по кругу, пока она наконец не сказала прямо, что от меня пришел перевод на 500 ТЫСЯЧ долларов, и она решила, что меня опутали наркодилеры и заставили отмывать грязные деньги.

"Не может быть, это банковская ошибка, неужели ты и правда подумала, что я мог бы влезть в такое дело?"

"Но ведь всем известно, что швейцарские банки не ошибаются!"

"Хорошо, я разберусь, а ты пойди в свой банк и скажи им что полмиллиона из Швейцарии это ошибка, должно быть 500 долларов!"

Я спустился в холл в главном здании ЦЕРНА, зашел в офис и объяснил молодому человеку, в чем дело. "В нашем банке ошибок не бывает, -- гордо заявил он. Но вы не волнуйтесь, напишите заявление, я отправлю его вверх по начальству."

Примерно такой же разговор состоялся у моей сестры в Лос-Анжелесе. Менеджер посоветовал ей: "Вы не волнуйтесь, мы отправим запрос наверх. Но если даже случилось невозможное чудо, и в швейцарском банке произошла ошибка, разумеется, как честные люди -- а мы ведь честные люди, не так ли -- 500 тысяч вернем, а вот все проценты, которые на них натекут, по закону наши, то есть ваши."

Месяц проходит за месяцем, и ничего. Не помню сколько времени прошло, но никак не меньше полугода, скорее больше, пока закончилось разбирательство. Проценты в банках тогда были выше 2%. В общем, сами посчитайте, какой подарок получила моя сестра от большого швейцарского банка ко дню рождения.

Спасибо, дорогие друзья!!!
traveller2
Вчера меня ожидал большущий, невероятный сюрприз. Не говоря ни слова, наши друзья собрались, чтобы отметить (мой прошедший) юбилей, и Рита меня туда заманила! Все хором спели песню-балладу. Вот она:

Ося: Юбилей, нам не до скуки,
Рите вовсе не до сна,
Дайте что ли карты в руки
Погадать на Шифмана.
Ой, нана, ой, нана, пога ать на Шифмана
Ой, нана, ой, нана,
Мишу!

Миша: Дружным табором цыганским,
Пусть цыганским не совсем,
Мы с акцентом иностранским
Прикатили в U of M.
Ой, нана, ой, нана, чтоб поздравить Шифмана,
Ой, нана, ой, нана,
Мишу!

Володя: У него талантов куча,
Интересов миллион,
Интллект его могучий
По заслугам награжден!
Ой, нана, ой, нана, поздравляем Шифмана,
Ой, нана, ой, нана,
Мишу!

Ира: У него идей так много,
Что студент толпой идет,
И рассказчик он от бога;
Жалко только не поет.
Ой, нана, ой, нана, мы поем для Шифмана,
Ой, нана, ой, нана,
Миши!

Володя: Плачет физика-наука,
Ведь приходится делить,
Он у нас король Фейсбука,
Будем правду говорить.
Ой, ляля, ой, ляля, поздравляем Короля,
Ой, ляля, ой, ляля,
Мишу!

Ося: А красавицы — две дочки
Внуков нарожали семь,
Миша пашет днем и ночью,
Чтоб хватило сразу всем!
Ой, нана, ой, нана, поздравляем Шифмана,
Ой, нана, ой, нана,
Рита!

Миша: Миша модник наш известный,
Он не любит черный фрак.
Гардиробчик интересный,
Шифман-брэнд, коронный знак!
Ой, нана, ой, нана, клевый цвет у Шифмана,
Ой, нана, ой, нана,
Клево!

Мила: Оранжевое небо, оранжевая шуба,
Оранжевая тачка, оранжевый пиджак.
Смотреть на Мишу просто сплошное загляденье,
Налюбоваться Мишей не можем мы никак!

Все: Пусть шампанское искрится,
Льется пенистой рекой,
За тебя бокал поднимем,
Будь здоров, наш дорогой!
Будь здоров, будь здоров,
Миша Шифман, дорогой!
Будь здоров, будь здоров,
Миша!

Рукопись, которой не было. 18
traveller2
Рукопись, которой не было. 18
(Предыдущий фрагмент см. https://traveller2.livejournal.com/521278.html)

Я подготовил несколько фрагментов 4-ой главы. В моем блоге это будет последняя глава книги “Рукописи, которой не было”, которую я собираюсь (если получиться) опубликовать в России. В русском варианте книги, (сильно отличающемся от английского) будет еще одна глава и заключение. Английский вариант недавно вышел в издательстве World Scientific под заголовком “Love and Physics”.
Здесь я также приведу некоторые фотографии, не поместившиеся в английскую книгу.

Дорогие мои друзья. Что вы думаете — не затянуто ли? Не слишком занудно? Мне очень важно ваше мнение.


Отдых и развлечения

“Городские” развлечения исчерпывались кино и танцевальными вечерами. Разумеется, почти каждое воскресенье, а иногда и по специальным случаям, устраивались вечеринки, большие и маленькие. Алкоголь продавали только в Санта Фе, да и там выбор был небольшим. Из крепких напитков только текила была всегда в наличии. Поэтому зачастую мартини на Холме делали именно из текилы — в этой связи ее стали именовать мартиниевка. Однажды на вечеринке у нас дома фон Нейман выпил 15 порций такого мартини. На следующее утро он мрачно изрек: “Все знают, что мой желудок железный. Кажется вчера он дал трещину.” Помню на большой вечеринке в честь высадки англо-американских войск в Нормандии, я танцевала на столе. Но дальше не помню ничего.

Автó компании Нэш 1927 года выпуска. После многочисленных слияний, эта компания была поглощена Крайслером.



Разумеется, кино и вечеринки приедались. Зато как прекрасны и разнообразны были вылазки на природу… Начну с того, что в один прекрасный день Руди спустился в Санта Фе и купил подержанный автомобиль фирмы Нэш выпуска 1927 года. (Сейчас эта компания больше не существует.) Нашу голубую птичку мы прозвали Конкистадором, а дети сократили это длинное испанское слово до Конки. Постепенно мы объехали все каньоны, до которых смогли добраться. В каждом закат открывался по-разному, но всегда захватывающе. Иногда заезжали в живописные индейские пуэбло. Как они радовались, когда я покупала какое-нибудь украшение из серебра работы местного мастера! Освоив автомобильные прогулки, мы решили, что для остроты ощущений нужно попробовать верховые прогулки. В Лос Аламосе была армейская конюшня. Лошадей разрешалось брать напрокат всем желающим. Мы попробовали несколько раз, вспомнив наш конный поход на Кавказе в 1931-ом. Каждый раз нам давали то одну лошадь, то другую. Среди них попадались норовистые и весьма темпераментные, что мне совсем не годилось. Я и сама темпераментная.

На пути в Санта Фе. Где-то в Нью Мексико



В итоге мы решили приобрести нашу собственную лошадь. Один из наших соседей тоже мечтал о лошади. Вместе мы построили загон на двух лошадей, и в одно прекрасное воскресенье углубились в долину Рио Гранде в поисках подходящего товара. Сосед — более опытным всадником, чем мы — купил резвого жеребца-полукровку, а мы — лошадь посмирнее. Кроме того мы купили седло, заплатив за него почти столько же сколько и за саму лошадь. Но оно того стоило. Кормили и поили их мы по очереди.

Тринити, 16 июля 1945 года

В июле поползли слухи и том, что в Лаборатории все готово, и скоро будет решающее испытание. Основным местом обмена информации среди жен была прачечная. Руди об этом не распространялся. Конечно, точной даты я не знала, но то, что испытание будет скоро для меня было очевидно. Примерно в это же время лорд Чадвик покинул Лос Аламосе, передав бразды правления Британской миссией моему мужу.

В Лос Аламосе появился Вильям Пенни, с которым мы были знакомы в Англии. Позднее он стал лордом Пенни и директором Национальной атомной лаборатории в Харуэлле, в которую после возвращения домой Руди часто приезжал из Бирмингема для консультаций. Пенни был математиком и признанным экспертом по воздействию бомбардировок на людей и инфраструктуру. Когда в начале войны немцы ежедневно бомбили Англию, он тщательно собирал экспериментальные данные. Собранная им статистика не имела прецедентов в мире, так же как и построенные им модели. В личном плане он был приятным человеком и всегда улыбался. Всегда.

“Если Пенни здесь, значит уже обсуждают возможные последствия взрыва,” — подумала я. Руди подтвердил, что был коллоквиум, на котором Пенни объяснил американским коллегам как заранее вычислить масштаб разрушений и количество человеческих жертв зная силу взрыва. (Я написала “силу”, разумеется, Руди сказал “энерговыделение”.)

— Ты знаешь, Женя, он приводил жуткие примеры из бомбардировок Лондона в 1940-ом. Таких деталей не найдешь в газетах. Пенни говорил о трупах без всяких эмоций, но с улыбкой. Американцы были потрясены. Сразу же после коллоквиума его окрестили “улыбающимся убийцей”.

Позднее Руди поделился со мной некоторыми другими подробностями. Место испытания было выбрано в пустыне на юге Нью Мексико в районе Аламогордо. Местные жители называли эту пустыню Jornada del Muerto — Путешествие мертвеца. В июле температура там зачастую превышала 40 градусов! По предложению Оппенгеймера операция получила кодовое название Trinity — Троица. Роберт пояснил, что на это название его натолкнули стихи Джона Донна. Было решено, что испытанию подлежит плутониевая бомба, конструктивно гораздо более сложная, чем урановая. В последней никто не сомневался. Как и следовало ожидать от любителей Джона Донна, им дали поэтические имена. Первую звали Толстяком, а вторую Малышом.

Далее под катомCollapse )

Рукопись, которой не было. 17
traveller2
Рукопись, которой не было. 17
(Предыдущий фрагмент см. https://traveller2.livejournal.com/521001.html)

Я подготовил несколько фрагментов 4-ой главы. В моем блоге это будет последняя глава книги “Рукописи, которой не было”, которую я собираюсь (если получиться) опубликовать в России. В русском варианте книги, (сильно отличающемся от английского) будет еще одна глава и заключение. Английский вариант недавно вышел в издательстве World Scientific под заголовком “Love and Physics”.
Здесь я также приведу некоторые фотографии, не поместившиеся в английскую книгу.

Дорогие мои друзья. Что вы думаете — не затянуто ли? Не слишком занудно? Мне очень важно ваше мнение.


На Холме

Душой и центром Лос Аламоса — центром в прямом смысле этого слова — была Лаборатория. Она была создана в рекордные сроки на пустом месте для создания атомного оружия. В той лаборатории работали лучшие физики-экспериментаторы, измерявшие свойства ядер, лучшие физики-теоретики, занимавшиеся цепной реакцией деления, лучшие химики и металлурги, занятые производством необходимых материалов, и т.д. Многие из них оставили свои мемуары. Я бы не смогла к этому ничего добавить. Но я могу написать о том, о чем они умолчали.

Начну с нашего жилища, двухэтажного 8-миквартирного дома для семейных сотрудников. Наш дом, так же как и все другие (кроме некоторых в Банном ряду), отапливался теплым воздухом, который поступал из горелки, установленной в подсобном помещении. Горелка питалась углем. В нашей квартире был установлен термостат, который обслуживал как нас, так и квартиру семейства Ферми над нами, на втором этаже. Когда мы открывали окна, чтобы проветрить квартиру, термостат у нас врубался на полную мощность, а Ферми над нами при этом чувствовали себя, как в бане. И наоборот. Разумеется, я договаривалась с Лаурой Ферми — моей подружкой с римских времен — заранее. Но в других квартирах люди часто забывали это делать, отчего возникали трения.

Случались ситуации, когда в горелке выходила из строя система поддува. Горелка разогревалась все сильнее и сильнее, что легко могло привести к пожару, ведь наши дома были деревянные, а лето на Холме весьма сухое. Однажды мы проснулись ночью от странного запаха. Руди отправился взглянуть на горелку. Прочесть показания термометра он не смог — забыл очки. Бегом обратно, и снова к горелке. Столбик ртути зашкалил. Руди нажал на кнопку пожарной тревоги, переполошив весь дом. Приехали и пожарные и техники и все исправили. С такими вызовами была еще одна проблема. Улицы не имели названий, а дома нумеровались не в том порядке как они стояли на улице, а в том, как они были построены. Например, дом 145 мог соседствовать с домом 59. Один раз я слышала, как пожарник выглянул из машины и спросил у прохожего: “Где тут дом 97?”

Парадный вход в наш дом выходил на лес. Из окон открывался изумительный вид. Но после дождя пользоваться им было невозможно — улица превращалась в грязевую ванну. Поэтому все ходили через кухню — одну на все восемь квартир. В кухне была большая печь на дровах, которую все называли “черной красоткой”. Некоторые покупали электрические плитки и готовили на них дома. Позднее и горелка и “черная красотка” были заменены на более современное оборудование.

Комната Габи была прямо под комнатой, в которой Лаура и Энрико поселили свою дочь Неллу. Габи было 10, почти 11, а Нелла на два года старше. Не смотря на эту разницу в возрасте они близко сдружились. Когда Габи думала, что мы уже заснули, они переговаривались через трубу, пронизывавшую обе комнаты. Обменивались девчачьими секретами.

Все дома в Лос Аламосе выглядели одинаковыми. Однажды Нелла и Габи, возвращаясь из школы, заговорились и пропустили нужный поворот, не заметив этого. Они вошли в дом, и им навстречу вышла не я, а совершенно незнакомая женщина. Она и помогла им найти дорогу домой.

11 июля 1944 года меня пригласили на инструктаж. Сначала я заполнила анкету: как обычно, дата и место рождения, гражданство, образование, работа… Потом мне объяснили, что я могу отправлять письма в любую точку Штатов, но вместо обратного адреса должна указывать номер почтового ящика в Санта Фе. “Если же вы хотите отправить письмо в Англию или другую страну, мы просим вас, госпожа Пайерлс, делать это через Британское консульство в Вашингтоне. Туда же придет ответ, и вам его переправят. Вся исходящая корреспонденция проходит через военную цензуру.” Дальше пошли кое-какие бытовые детали. “У нас на Холме есть свой госпиталь. Его обслуживают военные врачи, мы старались выбрать лучших. Он бесплатен для всех жителей. В магазинах Лос Аламоса не продают алкогольных напитков. Если они вам понадобятся, их можно купить, спустившись в Санта Фе. Специального разрешения на это не требуется. Да, когда вы будете в Санта Фе, слова физик и химик должны исчезнуть из вашего лексикона. Придумайте какие-нибудь другие профессии.”

В конце беседы меня попросили расписаться.

На следующий день Роза, жена Ганса Бете, сказала мне мне, что эти названия уже давно придуманы. “Физиков мы зовем шипунами, а химиков нюхачами.” Если происхождение слова нюхач было понятно, этимология шипунов так и осталась для меня загадкой. Она же рассказала, что Оппенгеймер послал Роберта Сербера и еще одного физика, Джона Мэнли, с женами, в Санта Фе на целый день, чтобы они посидели в кафе, пообедали в Ла Фонде, и всюду за разговорами упоминали, громко и ясно, что на Холме инженеры занимаются электрическими ракетами.

*****

Перед отъездом в Корнель в 1935 году Ганс Бете решил попрощаться с Нильсом Бором, и заехал в Копенгаген. Там он обнаружил свою старую подружку, 26-летнюю девушку Хильду Леви. Ганс был знаком с ней с 1925 года. По происхождению она была немецкой еврейкой, но тогда работала в Дании. Позднее она стала зачинателем использования радиоизотопов в биологиии и медицине.

Ганс сделал ей предложение, и оно было принято. Был назначен день свадьбы. Однако тут вмешалась мать Ганса. Сама будучи еврейкой, она заявила сыну, что категорически против этого брака, и если он женится на еврейской девушке, она его никогда не простит. Я не понимаю, что это означает и как такое могло случиться в просвещенной семье. Так или иначе, Ганс отменил свадьбу буквально за несколько дней до намеченного срока.

Из писем мы знали, что в Америке он женился на Розе Эвальд, но до приезда в Лос Аламос никогда с ней не встречались. Роза была дочерью Пауля Эвальда, знаменитого кристаллографа. Когда-то в юности Ганс был ассистентом Эвальда, и за обедом у Эвальдов встречался с его дочерьми, тогда еще девочками. В 1937 г. Ганса Бете пригласили с докладом в Университет Дьюка в Северной Каролине. После окончания семинара он вышел в коридор, и буквально нос к носу столкнулся с Розой Эвальд, которой в то время исполнилось 20. Молодые люди узнали друг друга. Между ними завязались романтические отношения, которые вдохновили Ганса на его самые важные работы, 30 лет спустя принесшие ему Нобелевскую премию.

Позднее Роза рассказала мне кое-что о том, что предшествовало их встрече.

— Я приехала в Америку 1936 году, хваталась за любую работу, пока наконец Джеймс Франк — сам беженец — не устроил меня экономкой в семью своего ассистента в Северной Каролине. В этой семье меня приняли как родного человека и предложили в свободное время продолжить образование в университете. Вместо вступительных экзаменов в Университете Дьюка мне предстояло общее собеседование. Я честно призналась, что бросила гимназию за два года до официального выпуска и объяснила почему. Профессор, который беседовал со мной, заглянул в мои документы и сказал: “Ах, милочка, вы ведь уже прослушали курс биологии и курс химии! Кроме того, у нас в колледже очень свободное расписание. Все курсы, которые вы не успели сдать в гимназии, вы можете постепенно и без спешки прослушать у нас. Ваш гимназический немецкий базис вполне соответствует нашим абитуриентам. Мы вас берем!”

*****

Далее под катомCollapse )

Рукопись, которой не было. 16
traveller2
Рукопись, которой не было. 16.

(Предыдущий фрагмент см.https://traveller2.livejournal.com/520473.html)

Я подготовил несколько фрагментов 4-ой главы. В моем блоге это будет последняя глава книги “Рукописи, которой не было”, которую я собираюсь (если получиться) опубликовать в России. В русском варианте книги, (сильно отличающемся от английского) будет еще одна глава и заключение. Английский вариант недавно вышел в издательстве World Scientific под заголовком “Love and Physics”.
Здесь я также приведу некоторые фотографии, не поместившиеся в английскую книгу.

Дорогие мои друзья. Что вы думаете — не затянуто ли? Не слишком занудно? Мне очень важно ваше мнение.


Лос Аламос

— Рони, Габи, угомонитесь уже, давно пора спать. Смотрите, папа уже уснул.

Тук-тук тук-тук… Мерно стучат колеса на стыках рельс. Наконец-то в купе стало тихо. Мне не спится. Разрозненные сцены из последних лет — Бирмингем, Атлантический океан, Нью-Йорк, Руди в бомбардировщике, дети в Торонто — все это слилось в едином калейдоскопе. Хотя напряжение последних дней отчасти спало, я нервничала, хотя и не хотела никому это показать. Мы едем в неизвестность. Что ждет нас в Нью Мексико?

В “Памятке о прибытии”, которую нам выдали перед отъездом, были указаны только железнодорожная станция Лами близ Санта Фе и число, когда нам следовало туда прибыть. “Вас там встретят. По дороге вы не должны упоминать вашу профессию. Отныне вы просто господин и госпожа Пайерлс, путешествуете с детьми в отпуск.”

В справочнике я прочла: “Железнодорожная станция Лами, в 18 милях от города Санта Фе, была построена в 1909 году, в испано-мексиканском стиле. Названа в честь первого архиепископа Санта Фе Жана-Баптиста Лами. Роман Уиллы Кэсер Смерть приходит за архиепископом навеян его образом.”

Полустанок Лами



Попасть туда на поезде было непросто. Сначала надо было доехать до Чикаго, а оттуда на Калифорнийском экспрессе, циркулировавшем между Чикаго и Лос Анджелесом. Слово “экспресс” в названии выглядело издевкой. Даже до войны он часто выбивался из расписания, а сейчас и вовсе тащился, как черепаха, останавливаясь на каждом полустанке, чтобы пропустить военные эшелоны. Руди хотел лететь самолетом через Албукерк, но генерал Гроувз категорически запретил ему воздушное путешествие, как впрочем и всем остальным ведущим сотрудникам проекта, опасаясь несчастных случаев. Нильс Бор ехал на этом же поезде за несколько месяцев до нас, причем в отличие от нас, его сопровождала охрана. Из предосторожности они сошли не доезжая Лами, на предыдущей станции. “Какое счастье, что мы едем сами по себе,” — обрадовался Руди.

Время было военное, с билетами часто происходила путаница, иногда одно и то же место в купе доставалось двум пассажирам одновременно. Чтобы избежать подобной неприятности мы решили приехать на вокзал пораньше, с большим запасом. Перрон был забит людьми и чемоданами. У меня перед глазами тут же встали сцены из нашего с Руди путешествия по Кавказу в 1930 году. Люди выглядели измотанными, некоторые разыскивали пропавший багаж.

Нас провожали друзья, которые и помогли нам пробиться к вагону. “Только бы не потерять Рони и Габи! Если они отобьются, пока мы будем их искать, поезд уйдет.”

Как только мы уселись в купе, пришли пассажиры с билетами на наши места. “Видишь, Женя, что я тебе говорил!” Проводник удалился на несколько минут, потом вернулся и объяснил нам, что действительно вышла ошибка. “Ваше купе совсем в другом вагоне. Но не волнуйтесь, я вижу, что ваши дети очень устали, так что первую ночь вы можете провести здесь, а завтра утром я провожу вас.”

Сначала наш путь лежал на запад. Прерии перемежались с рощами и живописными озерами. Потом пошли кукурузные поля от горизонта до горизонта, с редкими вкраплениями ферм. Мы проехали, не останавливаясь, мимо двух-трех городков и свернули на юг. Постепенно исчезли реки и ручьи, и мы въехали в край неземных пейзажей. По сторонам холмы, покрытые можжевельником, солнечный свет перемежаемый с тенью, каньоны и обширные пустынные равнины с торчащими кое-где кактусами, раскинувшиеся под бесконечным небом. Церкви из саманного кирпича, древние индийские пуэбло… Снежные горные пики, дюны из белоснежного песка, горячие источники, пересохшие русла бурных горные ручьев. “Арройо,” — сказал проводник, указав на глубокую промоину за окном. Доселе незнакомое испанское слово врезалось в память. От него же я научилась правильно произносить слово adobe –– адобе. Так называются местные саманные кирпичи.

На подъезде к Сангре-де-Кристо



Чем дальше на юг, тем суше равнина. Вдалеке показались горы Сангре-де-Кристо — Кровь Христа — чьи заснеженные вершины и впрямь излучают темно-красные лучи на закате. “Какая бесконечная земля и как мало людей, — думалось мне, — как бессмысленна война…” Красота не от мира сего видимо заколдовала Роберта Оппенгеймера, вот почему именно здесь он решил построить свой секретный город на холме.

Поезд выбросил нас на полустанке, состоящем из одного небольшого домика с черепичной крышей. Вокруг было совершенно пустынно. Лишь кое-где росли кусты перекати поле, раскачивавшиеся на сильном ветру. К нам тут же подошла высокая стройная девушка в форме Женского армейского корпуса. Он улыбнулась, отчего ее веснушчатое лицо показалось мне еще более милым, и представилась -- “Сьюзан Полинг.”

Далее под катомCollapse )

Забытые имена России
traveller2
Георгий Михайлович Волков (1914-2000)
George Michael Volkoff

В 1994 году награжден Орденом Канады. Из Пояснения к награде:
“Спустя двадцать пять лет после публикации (совместно с Робертом Оппегеймером) исторической работы о гравитационном коллапсе нейтронных звезд, его теоретическое предсказание было подтверждено открытием пульсаров — одно из величайших астрофизических открытий этого столетия.”




О Георгии Михайловиче Волкове в русской литературе почти ничего нет, да и в английской как правило обсуждаются лишь его физические достижения. Несколько любопытных деталей мне сегодня рассказал Игорь Страковский, остальное удалось разыскать в косвенных источниках. А жаль.

Итак, Георгий Волков родился 23 февраля 1914 года в семье инженера путей сообщения Михаила Михайловича Волкова и Елизаветы Павловны Титовой. Его отец в 1908 году окончил Петербургский институт инженеров путей сообщения и отправился в Египет строить Асуанскую плотину.

Асуанская плотина в начале ХХ-ого века



Это не ошибка, оказывается это плотину строил не только Хрущев в 1960х, но и российская инженеры (в составе британской компании) в самом начале 20-го века. После возвращения из Египта Волков–старший получил позицию профессора Новочеркасского Политехнического Института. Кoгда и как семья перебралась в Москву — неизвестно.

Потом началась Первая мировая, большевистский переворот и все, что с ним связано. Здесь в сведениях о семье Волковых пробел в 10 лет. В 1924 году семья Волковых прибыла в Ванкувер, в Канаду, по-видимому, через Владивосток. Георгию только что исполнилось 10. Первичным образованием Георгия занималась его мать, потом, несколько лет в Ванкувере. Но… Найти работу в Ванкувере Волкову-старшему не удалось. В 1927 году он получил приглашение преподавать в Харбинском политехническом институте и переезжает в Манчжурию с женой и сыном. О Харбине, который также называли Русской Атлантидой в Манчжурии, я писал вот тут: https://traveller2.livejournal.com/294889.html . Георгия отправили учиться в лучшую русскую гимназию города, гимназию св. Николая. Георгий блестяще окончил ее в возрасте 16 лет. Примерно в это время умерла его мать.* В 1930 г. Георгий отправился учиться в Университет британской Колумбии в Ванкувере, а Михаил Михайлович Волков еще на несколько лет остался в Харбине.

Далее под катомCollapse )

Рукопись, которой не было. 15.
traveller2
Рукопись, которой не было. 15.
(Предыдущий фрагмент см.https://traveller2.livejournal.com/520405.html)

Окончание третьей главы: Бирмингем. Два года до войны



Руди целыми днями пропадал в университете. Отделение теоретической физики — тогда ее по традиции называли в Англии прикладной математикой — надо было создавать с нуля. Факультет математики разделили на две части, и Руди стал одним из деканов. Второй декан, Джордж Уотсон, заведовал чистой математикой с незапамятных времен. Он был известен Курсом современного анализа, написанным в соавторстве с Уитеккером, по которому он читал лекции. Впервые курс бык издан в 1902 году, и ничего современного в нем не было. Главным достижением Уотсона была монография по функциям Бесселя. Естественно, что делиться властью с “неоперившемся юнцом”, каковым он несомненно считал Руди, Уотсону не хотелось. Так что, от Руди требовались такт и деликатность, чтобы не расколоть факультет. Задача эта была непростой, но Руди с ней справился.

Среди своих, на факультете, Уотсон был известен нескончаемыми чудачествами. Например, он не пользовался авторучкой, утверждая, что чернила из авторучки непременно протекут ему в карман пиджака. У него на столе стоял старый чернильный набор — чернильница и ручка с пером, которое он менял довольно часто. На заседаниях, если ему нужно было что-то записать, он доставал из кармана графитовый карандаш. Уотсон не водил машину, и вообще старался их избегать. Однажды Руди предложил подвезти его домой. Уотсон долго колебался, но потом все-таки согласился. Рассказав мне об этом за ужином, Руди добавил: “Кажется, наши отношения переходят в дружескую фазу.” Поезд — единственное средство передвижения, которое признавал Уотсон. К тому же, он не пользовался телефоном. Поэтому Руди не мог обсуждать срочные вопросы. У них был один огромный кабинет на двоих. Через несколько месяцев Уотсон все же разрешил установить в нем телефон при условии что он, Уотсон, никогда не будет брать трубку. На чистой математике студентов было мало и, как правило, они были слабыми. Руди считал своей первоочередной задачей набрать группу сильных студентов с нуля. Марк Олифант, декан физфака, помогал ему как мог. Разумеется, я познакомилась с Олифантом поближе. Он оказался очень теплым человеком, с громким голосом и замечательной улыбкой. Жажда жизни и веселый смех выплескивались из него. По вечерам, освободившись от деканских дел, Олифант запирался у себя в лаборатории и колдовал над установками: “Это самые счастливые часы моей жизни” — не раз слышала от него.

Руди очень повезло в том, что Олифант построил в своей в лаборатории циклотрон для экспериментов по ядерной физике. К этому времени Руди был уже полностью погружен в ядерную тематику. Он работал вместе с Нильсом Бором и Георгом Плачеком. Поэтому ему приходилось довольно часто ездить к ним в Копенгаген, оставляя меня с детьми в Бирмингеме. Мне помогала Аннелиза, новая няня. Увы, наша любимица Оливия решила сменить род занятий и покинула нас. Мы нашли девушку, беженку из Германии, которая на несколько лет стала членом семьи. Точнее сказать, она сама нашла нас. Аннелиза была умной, энергичной и любила детей.

Иногда к нам приезжал Плачек. Как-то он задержался на целую неделю. Каждый вечер научные обсуждения продолжались у нас дома допоздна, потом Плачек на такси мчался на вокзал, чтобы успеть на последний поезд, а убедившись, что таки опоздал, возвращался обратно. Это было весьма в его духе.

У нас появились новые друзья: Сергей Коновалов, о котором я расскажу позже, и чета Джонсонов. Мартин Джонсон был лектором по астрономии и астрофизике. Однажды мы пригласили его с миссис Джонсон к нам на вечеринку. Через несколько дней он подошел к Руди и смущаясь сказал:

— Я знаю, что лектору не положено приглашать к себе профессора, но ваше гостеприимство настолько тронуло миссис Джонсон, что мы, забыв о приличиях, решили рискнуть пригласить вас и миссис Пайерлс к нам домой в воскресенье…

Разумеется, мы пошли. Руди был единственным профессором на этой вечеринке. Потом они часто бывали у нас дома, а мы у них. Много лет спустя, уже после войны, я случайно узнала, что мой громкий голос и полное пренебрежение к английским условностям настолько возбуждающе действовало на застенчивую миссис Джонсон, что на следующий день после каждого нашего визита ей приходилось отдыхать — она не могла ничем заниматься.

Далее под катомCollapse )

Рукопись, которой не было. 14
traveller2
Рукопись, которой не было. 14.
(Предыдущий фрагмент см.https://traveller2.livejournal.com/518672.html)

Фрагмент третьей главы: Снова Кембридж

М. Шифман



1968. Советские танки в Праге.

*****

Господи, как же давно я не брала в руки перо. Столько всего произошло и в семье и в мире. Господи, советские танки на улицах Праги. Как я надеялась, что у Дубчека все получится, что социализм с человеческим лицом — это не миф, не легенда. Что такое бывает. Как я ждала этого. Глупо, конечно. Господи, и вот, танки. В телевизоре без перерыва — хроника БиБиСи с танковыми колоннами, идущими по Праге. Сейчас, 23 года спустя после войны. Эта кадры врезались мне в сердце и не отпускали меня.

Но прошло два месяца, боль утихла. Как-то надо жить дальше. Я возвращаюсь в прошлое…

*****

В самом начале 1935 года я поняла что снова беременна. Первый месяц-полтора прошли тяжело, я не могла уделять Габи столько времени, сколько хотелось бы, и мы решили нанять помощницу. Оливия — так ее звали — была смешливая, очаровательно-рыжая ирландская девушка. Она была умна и сообразительна. Правда, иногда с ней приключались страстные вспышки влюбленности, но это быстро проходило. Она прожила с нами до лета 1938-ого. В марте 1935 года из Ленинграда пришла новость об аресте и высылке в Уфу Исая, мамы и Нины. Постепенно, не сразу, до меня дошел ужас ситуации. “Я их больше не увижу”, — крутилось у меня в голове. “Никогда…”

Думаю, что в то время я действовала иррационально. Беременность, ссылка родителей, заканчивающийся контракт Руди в Манчестере — все это перемешалось, переплелось и упало на меня, мозг перешел в странный режим. Провалы перемежались бурной активностью. В один из таких моментов, я решила, что нам нужно переехать в другой дом. “Как же я привезу ребенка в такой холод?”

Почему-то, Руди согласился со мной, не думая о том, что через полгода нас уже в Манчестере не будет. А может быть, он и думал, но не хотел со мной спорить. Мы нашли подходящий дом с садом в хорошем районе, месячная плата была разумной. Дом нуждался в покраске.
Я сама покрасила комнаты и кухню. Помню, что кухня получилась оранжевой и радовала глаз.

Тем временем, прошел почти год с того момента, как Капица покинул Мондовскую лабораторию, оставив ее на попечение Резерфорда.
Как он тогда считал, ненадолго. Когда Резерфорд понял, что Капица из Москвы не вернется, он принял тяжелое решение. Формально, он взял на себя руководство лабораторией магнетизма ин низких температур, назначив Кокрофта своим заместителем. Кокрофт занимался всеми практическими вопросами. В то время Мордовская лаборатория, построенная Резерфордом специально для Капицы, была лучшей в мире по этой тематике. Резерфорд же добился разрешения разделить зарплату Капицы на две части, и на эти деньги нанять в лабораторию двух молодых физиков: одного теоретика и одного экспериментатора.

Так случилось чудо — Руди пригласили в Кембридж. Когда Руди сказал мне об этом вечером, лицо его сияло. Я обняла его, поцеловала и прошептала: “никогда в тебе не сомневалась, Руди”. Кембридж был центром физического мира Англии, местом куда стекались сильнейшие. Хотя контракт был двухлетним, зарплата была настоящая, вдвое больше чем в Манчестере. В конце июня назначение было одобрено Королевским обществом, и мы начали потихоньку собираться. На семейное совете было решено, что рожать я буду в Манчестере, но дом в Кембридже нужно подобрать заранее. С этим заданием Руди туда и отправился. Ему удалось снять небольшой одноэтажный дом на окраине, по адресу 2 Long Road, но поскольку Кембридж — небольшой город, удаленность от центра не вызывала никаких проблем. Мы прожили в этом доме два счастливых года, а потом его снял Давид Шенберг, ученик Капицы. Позднее он купил его. Посколько Давид стал нашим другом на долгие годы, после войны, когда он уже возглавил Мондовскую лабораторию, мы часто бывали у него в гостях, и глядя на знакомые стены всегда вспоминали: “А помнишь, Руди, вот тут Габи чуть не вывалилась из окна…”

Восьмого сентября 1935 года родился наш малыш Рони, (вообще-то, Рональд, но и мы, и все остальные, всегда звали его Рони). В середине октября мы переехали в Кембридж.

*****

Сегодня мне хочется отдохнуть от моего жизнеописания. Просто нет настроения. Но у меня выдался свободный час, я уже села за письменный стол, поэтому расскажу-ка я о Давиде Шенберге подробнее. Родом Давид был из русско-еврейской семьи. Он был четвертым из пяти детей Исаака и Эстер Шенбергов. Исаак с семьей приехал в Лондон из Петербурга в июле 1914 года для работы над диссертацией по математике. Исходно он предполагал, что будет содержать семью и платить за обучение из своих сбережений в России. Однако 28 июля 1914 началась Первая мировая война, и сбережения в России оказались недоступными. Ему пришлось оставить учебу и искать работу. Так он оказался в лондонской компании Маркони. Английское телевещание, которое вышло в эфир примерно в то время, котороя я сейчас описываю, было его детищем. За это, 30 лет спустя, в 1962 году, Исаак был возведен в рыцарское достоинство королевой Елизаветой. Его следовало называть Сэр Исаак, так же как и Ньютона.

Исаак и Эстер были религиозными (в отличие от нас) и ходили в Лондонскую синагогу. На Rosh Hashanah и пасху вся большая семья собиралась у них за столом. В семье Исаака Шенберга говорили по-русски. Давид тоже говорил по-русски, но постепенно стал его забывать. Когда мы познакомились, он попросил меня, чтобы я с ним говорила только по-русски.

Девид был типичным еврейским вундеркиндом. Когда он окончил Кембриджский университет в 1932 году, ему только исполнилось 21. Капица, у которого был нюх на талантливых людей, сразу же взял его в аспиранты.

Сейчас не помню, встречал ли Руди Шенберга в 1933 году. Думаю, что если и встречал, то вряд ли обратил на него внимание. Но когда мы приехали в Кембридж во второй раз, теперь уже на два года, знакомство было неизбежно. После того, как Капицу не выпустили из Москвы, Давид остался без научного руководителя. Для научных обсуждений он заглядывал по очереди ко всем профессорам Мондовской лаборатории. В один прекрасный день заглянул он и в кабинет Руди. Выяснилось, что у них много общих научных интересов.

Давид был последним западным физиком, вернувшимся из СССР после начала Большого террора. Именно он привез горькую весть об аресте Ландау. У меня на столе лежит небольшая заметка, написанная Давидом “для памяти”. Думаю, что будет лучше если я просто процитирую несколько абзацев.

“Я интересовался Советской Россией — будучи русским мне хотелось найти там свои корни, Когда я приехал в Москву в 1936 году Капица предложил мне поработать у него. В это время Институт физпроблем только строился. Оборудование устанавливали его (Капицы) бывшие техники из Мондовской лаборатории. Кембриджский университет получил большую сумму за это оборудование. Оно все равно было им не нужно, поскольку сильные магнитные поля в то время мало кого интересовали. Эксперименты Капицы в Москве на этом оборудовании в итоге привели всего к одной-единственной публикации. Оборудование показывали начальству, но на нем не работали.

В сентябре 1937 года я поехал в Москву. Я говорил по-русски, поскольку родился в России и вырос в русскоязычной семье. Мне это сильно помогло. Мне повезло еще и в том, что для своего проекта я выбрал эксперимент, осуществить который было довольно просто за относительно короткое время. И при этом он был интересен, причем не только мне. Лаборатория Капицы была прекрасно оборудована. У него было все самое лучшее, что можно было найти в России. Поэтому мне удалось довести измерения до конца всего за семь недель. После того, как данные были получены мне пришла в голову идея обсудить их с Ландау.

Я был знаком с ним по моему предыдущему визиту. Я показал ему результаты измерений, и тут он — примерно как фокусник вынимает кролика из шляпы — на клочке бумаги написал формулу и сказал: “А ну-ка проверьте, как она описывает ваши данные!” До этого существовала только довольно сложная и неявная формула Рудольфа Пайерлса. Формула Ландау была аналитической, допускала прямое сравнение с экспериментом и показывала какие из параметров наиболее важны для измерений.

В течение следующих шести месяцев мне удалось провести полное исследование того, что позднее стали называть электронной структурой висмута. Это был своего рода прорывный эксперимент. Таким образом благодаря Ландау эта поездка в Москву оказалась очень плодотворной и существенно повлияла на мою дальнейшую работу.

Я думал, что осталось завершить пустяковое дело — написать отчет об этой работе и отправить его в печать — и можно переходить к другой задаче из области сверхпроводимости. И тут возникла непредвиденная проблема. В апреле 1938 года арестовали Ландау. Это произошло в пике сталинских чисток, когда всех людей с острым языком, таких как Ландау, косили подчистую. Он наделал себе много врагов, обзывая всех дураками.

Я написал статью. Написал ее по-английски, но мне пришлось перевести ее на русский, поскольку в то время существовало правило, что публикации на западе должна была предшествовать публикация в советском журнале. Я хотел попросить Капицу представить мою статью в Труды Королевского общества, поскольку он был его членом, и одновременно послать ее в русский журнал. Беда была в том, что в своей статье я горячо благодарил Ландау за сообщение о его теоретических выводах, которые сделали мою экспериментальную работу столь ценной. Заместитель Капицы позвонил мне и потребовал выкинуть все упоминания о Ландау. “Как вы смеете благодарить врага народа?!”

Я пошел к Капице. Он что-то мямлил. Не говоря ничего напрямую, дал мне понять, скорее жестами, чем словами, что когда я вернусь в Англию, я могу вставлять в свою статью все, что угодно, но в Москве…

Тут в дверь постучал заместитель, и Капица громким твердым голосом закончил разговор: “Ну, вы поняли, Шенберг! Всю эту часть о Ландау вы вычеркиваете, немедленно.”

Формула, полученная Ландау, очень часто цитируется. Но дать ссылку на соответствующую статью Ландау невозможно, поскольку ее просто не существует! Поэтому цитируют меня — мою заметку в Трудах Королевского общества на английском языке, в которой я добавил приложение, описывающее теорию Ландау. Когда я вернулся домой в сентябре 1938 года, сразу же связался с Пайерлсом. Рассказал все, что произошло в Москве и чему был свидетелем — об аресте Дау и еще двух физиков вместе с ним. Эта новость плохо подействовала на Рудольфа хотя, как мне показалось, оне не был особенно удивлен. Его жена Женя совсем расстроилась. Я пересказал Рудольфу наши беседы с Ландау, и попросил его помочь мне восстановить вывод формулы, написанной Ландау. Это заняло какое-то время. Еще больше ушло на обсуждения деликатного вопроса, как опубликовать формулу Ландау, чтобы не повредить ему. Мне хотелось, чтобы его авторство было видно совершенно четко. Рудольф настоял на том, чтобы из текста невозможно было понять, по какой именно причине Ландау не смог сам опубликовать свою работу. Приложение в конце статьи казалось самым разумным вариантом.

Статья вышла в журнале в начале 1939-го. ”


*****

В Кембридже все ездили на велосипеде. Автобусы ходили редко и не везде. Но я не умела. У нас в семье велосипеда не было ни когда я была девочкой в Петербурге, ни позже в Ленинграде, и никто меня не научил. Теперь за меня взялся Руди. Он уже однажды пытался научить меня этому в Манчестере, но тогда ничего не вышло. Руди казалось, что в Кембридже, где все — велосипедисты, обучение пойдет легче. Дирак заявил, что любого человека можно научить ездить на велосипеде и предложил свою помощь. В один прекрасный день велосипед был куплен, он посадил меня в свою новую машину у мы поехали на пустынное ровное место. Руди ехал за нами на велосипеде, держась одной рукой за руль своего, а другой рукой толкая мой. Им удалось научить меня начинать движение и останавливаться. Но как только в поле моего зрения попадала машина, на меня находил ступор — меня неудержимо тащило в эту сторону. Урок закончился тем, что проезжая по дороге мимо новенького с иголочки автомобиля Дирака, я сама того не желая вывернула руль, съехала с дороги и на полной скорости направилась к авто. К счастью, я упала за полметра не доезжая до автомобиля. Дирак признал свое поражение, и Руди оставил свои попытки. Я чувствовала себя неловко, но ничего не могла сделать.

Руди много работал, но это не мешало нам заводить новых друзей. Один из них, Марк Олифант, родился в Австралии. Резерфорд, который сам приехал из Новой Зеландии, явно выделял его. Эта дружба в каком-то смысле сыграла определяющую роль в нашей жизни. Но об этом чуть позднее. Сблизились мы и с Джоном Кокрофтом, который не только практически управлял Мондовской лабораторией, но и одновременно руководил строительством высоковольтной лаборатории с одним из первых циклотронов в мире. Кроме того, он был казначеем колледжа святого Иоанна. Колледж был в стадии ремонта, Старые кирпичи в некоторых стенах требовали замены Заплатки из новой заводской кладки выглядели ужасно. Кокрофт ездил по деревням и скупал старые стена на фермах. Их разбирали по кирпичику и перевозили в Кембридж. Кокрофт был знаменит своими лаконичными письмами, которые зачастую состояли из одного предложения. Иногда нас приглашали на ужин в колледж святого Иоанна. Только там и можно было увидеть Джона в расслабленном состоянии. Именно он как-то сказал Руди, что ему (Руди) следует взят пару аспирантов. Он попробовал, и процесс обучения и взаимодействия с совсем молодыми людьми ему очень понравился. После войны это стало его страстью. В конце войны или сразу после ее окончание Джон Кокрофт был возведен в рыцарское достоинство за заслуги в атомном проекте. Мы были ужасно рады за него.

*****

Подошел к концу 1936 год. Контракт Руди истекал в октябре 1937-го. Однако за несколько месяцев до октября, ему предложили новую работу, причем на этот раз постоянную. Произошло это так. В 1936 году Марка Олифанта назначили заведующем кафедрой физики в университете Бирмингема. Он должен был закончить дела в Кембридже и поэтому договорился, что переедет в Бирмингем в октябре 1937-го. Весной Марк подошел к Руди и спросил: “Что бы вы сказали, если бы я попробовал организовать для вас кафедру теоретической физике в Бирмингеме?”

Почти во всех английских университетах теоретическая физика не считалась за отдельную науку. Теоретической физикой занимались некоторые энтузиасты на факультетах прикладной математики, но по сути дела это была математическая физика, лишь косвенно связанная с экспериментами по квантовым явлениям, которые собственно и определили лицо тогдашней “новой” физики. Теоретическая физика связанная с экспериментом — это была мечта Руди. Разумеется, он согласился.

Марк предложить Руди съездить в Бирмингем, чтобы убедить начальство университета в необходимости такой кафедры. Я пришла в ужас поскольку у Руди не было ни одного приличного костюма. Он как раз слег с простудой, и не мог пойти в магазин. Я пошла сама. Прикинула размер на глазок. К счастью мой глаз оказался верным, костюм сидел на нем как влитой. Не знаю, респектабельный ли Руди, или что-то другое, сказалось на решении — оно оказалось положительным.

Конкурс был объявлен в газете, помимо Руди было еще два кандидата, и в объявленный день всех пригласили на интервью. Господи, как я волновалась. Он был последним по списку (список был в алфавитном порядке). Когда он вернулся домой, я обняла его.

— Женечка, не все в интервью прошло гладко… — и после паузы — но они выбрали меня!

Я закричала ура, прибежала Габи, я подхватила ее на руки, и мы стали танцевать.

Итак, мой муж стал профессором, одним из самых молодых в Англии, ему только что исполнилось 30. Профессору университета Бирмингема полагалась неслыханная для нас зарплата вдвое превышавшая его кембриджскую зарплату. На радостях, на следующий день мы отправились покупать автомобиль. Пусть подержанный, но наш. Мы купили его за 25 фунтов.

Руди выучился водить первым, а потом стал учить меня. Говорят, что самая серьезная проверка брачных уз происходит во время процесса обучения вождению (если муж учит жену или наоборот). Так вот, эту проверку мы прошли блестяще.

Потом мы поехали в Бирмингем вдвоем, чтобы присмотреть жилье. Подходящий для нас дом нашелся в хорошем районе и недалеко от университета. Мы сняли его сразу на 5 лет. До начала учебного года оставалось еще два месяца. В планах у нас было немного отдохнуть у море, а потом съездить В Ленинград и Москву. Родители были в ссылке в Уфе, нас бы туда не пустили, но Нина в это время жила в Ленинграде. Как я по ней соскучилась… Весной Руди получил приглашение на конференцию по ядерной физике в Москве, и ему обещали оформить визу.

Однажды вечером Руди пришел мрачный и показал мне записку. Она была без даты и без подписи, и гласила.

До меня дошли слухи, что Евгения Николаевна собирается с вами на конференцию в Москву. Пожалуйста, не надо этого делать — ее приезд навредит ее родственникам и друзьям, да и ей самой небезопасен.

Руди не сказал, как эта записка попала к нему и кто ее написал. Мне показалось, что я узнаю почерк Якова Ильича Френкеля, но не уверена. Я села, на несколько минут в комнате повисла тягучая тишина.

— Женя, тебе лучше не ехать. А я решил, что поеду ни смотря ни на что.

Мы с Руди обсудили, что с ним может случиться. И решили рискнуть. Руди отправился в Копенгаген, где провел неделю с Бором, затем на пароме в Стокгольм, оттуда в Хельсинки и на поезде в Ленинград. Мы специально выбрали путь через Ленинград, надеясь, что Нина сможет прийти на вокзал. Действительно, Руди с ней встретился на платформе, и Нина успела немного рассказать ему о себе и родителях. Все новости были неутешительны.

Когда Руди вернулся в Кембридж, он рассказал мне об увиденном.

— Хорошо, что ты не поехала, Женя. Атмосфера в Москве напряженная. Людей забирают по ночам без видимых причин. Ходят слухи, что берут по алфавиту. Ландау перебрался из Харькова в Москву. Когда мы с ним остались вдвоем в парке, он, оглянувшись по сторонам и убедившись, что поблизости никого нет, сказал, что очень обеспокоен событиями. Участники конференции были видимо напряжены, и вне стен конференц-зала не общались с нами. Вообще. Впрочем, доклады прошли по расписанию, хотя такого возбуждения как раньше новости физики на этот раз не возбуждали.

Через несколько дней мы загрузили машину и отправились в Бирмингем. Дети остались еще на несколько дней в Кембридже. По дороге наша старушка сломалась. Поэтому въезд в Бирмингем вовсе не выглядел триумфальным.

(no subject)
traveller2


Однажды вечером я сидел с внуком Рафаэлем за столом (ему тогда еще и 7-ми не исполнилось), и вели неспешный разговор. Он объяснял мне что в иврите названия языков оканчиваются на ит.

— Вот, например, русский на иврите будет русит, английский англит, а итальянский италит.

— Хорошо, Рафаэль, а другие примеры ты знаешь?

— Конечно. Пустит.

— Нет такого языка.

—Есть.

— Ну и в какой стране на нем говорят?

— Далеко-далеко в океане есть остров Пусти, вот его жители и говорят на пустите.

— Никогда ничего о таком острове не слышал.

— О, о нем мало кто знает. Когда-то давным-давно пять жителей Израиля сели в лодку и отправились с товарами в далекие земли. Разразилась буря, и их забросило на необитаемый остров, который невозможно найти. Там они размножились, теперь их много. Вот, сказал он, и пальчиками грязными от мороженого нарисовал закорючку. Потом он передал карандаш и бумагу мне и сказал:

— Теперь я буду говорить, а ты рисуй, Миша. На этом острове есть две речки. Они стекают в океан с горы в центре острова— там когда-то был вулкан, и никто не живет. Они живут в трех городах, Митак, Ай-Пусти и Пустячок, и еще у них есть озеро О-Пу и небольшая пустыня Пустис. Совсем небольшая и нестрашная. Они — большие чистюли, как ты, а еще очень любят работать, как мама, в университете, в городе Пустячок. И вообще, они все — программисты, и поэтому умные и живут хорошо. Иврит они подзабыли, теперь у них свой язык, пустит. Еще они договорились, что когда ездят в чужие страны, то всегда переодеваются в другую одежду, говорят на англите, и никогда никому не рассказывают, что они с остова Пусти. Чтобы враги их не нашли. У них много детей. Дети играют на пляже в футбол и поют песни.

Воскресный калейдоскоп
traveller2



Иногда в конце декабря я пишу новогодние послание друзьям и близким. В этом году я ограничился кратким поздравлением, отправленным 1-го января.

Вчера в силу разных обстоятельств я не успел поздравить с наступающим новым годом. Сейчас, когда он уже наступил, что я могу вам пожелать?

Прежде всего здоровья. Самый лучший результат прошедшего года — это то, что мы еще здесь, дома, в этом мире, который не всегда уютен, но это можно поправить. В прошлом году я очень остро осознал, что самое главное — семья, дети. Ничто не может быть важнее. Разумеется, это банальность, но помня об этом, легко избавиться от ненужной суеты и обрести душевное спокойствие. Душевного спокойствия в новом году. Интересных занятий. Радостей и удачи. Спасибо за вашу теплоту и понимание. Посылаю вам яблоко мудрости. Оно голубое.




Подводить итоги года не хотелось. Прошла неделя, и я решил все-таки кое-что написать для себя (если доведется читать этот журнал в будущем). В основном, истекший год был рутинным. Напечатал 6 статей в научных журналах (из которых две мне самому нравятся и, кажется, вполне хороши), закончил работу над моим курсом лекций, собрал их в учебник и отправил в издательство, закончил полу-популярную книгу про Пайерлсов (на английском) и тоже отправил в издательство. Сейчас перерабатываю английский вариант в более популярный (для более широкой аудитории) на русском с целью, если получится, напечатать его в России. В общем, я же говорю, рутина. Хотя, надо признаться, что над Пайерлсами я работал и работаю с увлечением, но не успел закончить русский вариант в истекшем году….

Несколько не совсем обычных событий. В истекшем году меня избрали в Американскую национальную академию наук. Хотя ни мне ни моей работе это ничего не добавляет, и никак не меняет, все-таки какое-то признание. Лет 10 назад я бы, пожалуй, радовался.
2) Впервые за 5-6 лет мне попался хороший аспирант, с которым приятно работать.
3) Мне заказали статью “Размышления о школьном образовании по физике в Америке”. Для педагогического журнала.

Ну и порадовался за внуков/внучек!

Мое поколение физиков-теоретиков сходит со сцены. Из тех, кто осел в Европе, почти все вышли на пенсию, а остальные готовятся к этому грустному событию в 2019 или следующем году. В Америке, кое-кто еще остался — но, “где моя младая страсть?”

Два а то и три следующих поколения — лучшие — были полностью затянуты в теорию струн и отдали ей все свои силы и талант. И вот сейчас разразился кризис: теория струн, хотя и дала некоторые полезные результаты, по сути не выполнила ни одного из завораживающих обещаний. Бумммм, и все… Осталась струнная математика, но это уже математика, а не физика. В том же кризисном загоне оказалась и феноменология. Новых идей нет, пережевывать старые в сотый раз, никому не интересно. Господи, как бы заглянуть в “конец учебника”?

Вот любопытная книга про современное состояние теории струн. Называется “Потерянная в математике”.
Lost in Math: How Beauty Leads Physics Astray
by Sabine Hossenfelder

https://www.amazon.com/Lost-Math-Beauty-Physics-Astray/dp/0465094252/ref=sr_1_1?s=books&ie=UTF8&qid=1546885985&sr=1-1&keywords=Sabine+Hossenfelder

Впрочем, сейчас (в последние несколько лет) наметилось течение в сторону от теории струн и появляются отдельные молодые теоретики, с которыми мне и интересно и и полезно общаться.

В мире много хороших добрых людей. Как мне кажется, именно на их долю выпадают большинство неприятностей, посылаемых мирозданием. А злые, бездумные, агрессивные, аморальные люди, напичканные суевериями и пропагандой, которых — увы — большинство, бессовестно живут и получают пряники в подарок. Может ли мироздание быть более справедливым? Или в этом театре таких пьес не дают?

В школе я учился с одной девочкой, Беллой Гречаник. Точнее, она училась в классе А, который всегда считался более аристократическим, а я — в классе Б, более плебейском. Почему возникло такое разделение, я уже и не помню. Посли окончания школы нас разметало в разные стороны света. Белла вышла замуж и уехала в Израиль. Я никогда с ней больше не встречался. Ее сын и брат стали известными художниками и живут в Москве.

Белла Гречаник



И вот, год назад или около того мы “нашлись” в фейсбуке. Еще 30 лет назад такое было бы невозможно — жизнь разводила людей навсегда. Вот радость! Мы переписываемся. Вдруг, Белла захотела подарить мне картину своего брата, Александра Гречаника. Я был очень тронут, очень. Хочу показать эту картину всем.



А вот еще одна его работа — “Хворост для домашнего очага”



Ну и наконец, в скобках, последнее событие истекшего года. Разгребая от снега дорожку из гаража, на спуске поскользнулся и изо всех сил трахнулся спиной о лед. Это уже второй случай такого рода в моей жизни. И второй раз бог чудесном образом спас меня от сломанного позвоночника. Значит ли это, что он бережет меня для иной цели? Ну, мелкие повреждения ребер не в счет…

Вот такой получился калейдоскоп…