traveller2 (traveller2) wrote,
traveller2
traveller2

Categories:

Бабье лето

Сегодня я прочел пост yzhukovski о бабьем лете http://yzhukovski.livejournal.com/99277.html
который почему-то вызвал оживленную полемику. Надо сказать, что у меня есть хобби: историческая лингвистика и этимология. Этимологический словарь Шанцева я часто читаю перед сном, начиная с любого места, и многие страницы помню наизусть. Однако внятного объяснения по поводу бабьего лета я там не нашел.

Тогда я написал своему другу Толе Либерману.



Толя - профессор в университете Миннесоты у которого миллион достоинств: лучший в мире переводчик Тютчева на английский язык, энциклопедически образован, переводит и другую классическую русскую литературу, знает огромное число языков, как живых так и мертвых и т.д и т.п. Недавно он издал самый подробный этимологический словарь английского языка, над которым работал много лет.

Вот наша переписка:

В: Почему начало осени в России называют бабье лето а в Америке
Indian summer?

О: Точно никто не знает. У меня целая папка материалов по Indian summer (индейское лето).
То ли индейцы всегда нападали ранней осенью, то ли готовили припасы к зиме.
Поначалу, то есть в середине 18-ого века (более ранних сведений нет) фразой
Indian summer (иронически?) называли январскую оттепель (!), тоже время набегов.
Русскому выражению 'бабье лето' соответствует точно такое же немецкое,
так что либо немцы его переняли у славян, (скорее у чехов или словаков, чем у русских),
либо наоборот. Немцы придумали массу мифологических (и, по-моему, совершенно неубедительных)
объяснений. Кое что связано с таинственным по происхождению английским словом gossamer.
До того как я стал этимологом, я слышал, что бабье лето - это как бы последние золотые деньки
отцветающей женской молодости, но теперь я специалист, и точного ответа дать не могу (на то и наука ☺).

А еще Толя пишет рассказы и очерки и иногда их публикует. Под катом относительно небольшой
отрывок из его очерка "Америка". Весь очерк довольно длинный, и читать его в ЖЖ никто не будет.
К тому же я не со всем согласен ...



В любой стране можно найти поразительные противоречия: не те великие, которые изучали мы (например, между трудом и капиталом), а не сразу заметные, но важные. Именно их не в состоянии заметить авторы очерков типа: «Лето в Норвегии» и «От Нью-Йорка до Сан-Франциско». Они не видны ни из автобуса, ни из окна отеля. Советский образ жизни уравнял миллионы людей в бесправии и бедности, а железный занавес усреднил культуру. Все же отменить тягу к ней он не смог. После 1953 года и даже раньше детей учили музыке и английскому (дома), а не только плаванью и фигурному катанью, водили в театр и на концерты, не пропускали выставок (так, конечно, происходило в больших городах; в провинции дело обстояло много хуже). Но, оторванные от мира, люди не осознавали, до какой степени их лишили индивидуальности. У всех стояли одни и те же (читаные или нечитаные) собрания сочинений, все видели одни и те же фильмы и рассказывали одни и те же анекдоты. В Израиле была издана книга «Советский Союз в зеркале политического анекдота». Я прочел ее вскоре после приезда в Америку и был потрясен: я знал там почти все.
Поскольку советскую власть нельзя было не презирать, те, у кого не окончательно атрофировалась совесть и кого не полностью сковал страх, эту власть ругали. Сидели по кухням, пили, курили в форточку и, зная, что в любой компании может быть стукач, все-таки жаловались на свою судьбу. Слушали вражеские «голоса» и переписывали друг у друга Окуджаву, Высоцкого и Галича. Это пожизненное выворачивание нутра и беззубое острословие принималось за высокую духовность, выгодно отличающую нас от других народов. Она подпитывалась самиздатом, полуподпольными «Бесами», восторгом перед «русскими мальчиками» и тихой святостью отрока Варфоломея, а еще случайными цитатами из Владимира Соловьева и Бердяева. Если оставить в стороне непритворную религиозность, то на долю духовности оставалось только нытье, превратившееся в национальное время- препровождение.
В свободном мире место нытья заняли политика и усердное достижение материальных благ. Американцам незачем ругать по углам существующий порядок вещей: они могут ходить на демонстрации и устраивать шумные предвыборные кампании, весь смысл которых только в том и заключается, чтобы поливать друг друга грязью. Отсюда миф о бездуховности американцев. Действительно, их не заботит беседа Ивана Карамазова с чертом, и мало кто обливается слезами по поводу непорочности Алеши Карамазова. Мир, выдуманный Достоевским, им безразличен: в нем, как они уверены, живут русские. Европейцы презирают американцев за бескультурье. В моем университете много иностранных студентов. В молодых немцах, голландцах, итальянцах и скандинавах я пока не обнаружил тоски по мировой культуре: они так же мало читали и так же редко ходили в музеи и на концерты классической музыки, как их сверстники американцы, хотя, как правило, средняя школа дала им лучшую подготовку. Меркантилизм же не ограничен Новым Светом и абсолютно естествен: все хотят стать богаче.
В любом обществе истинный культурный слой ничтожно тонок. Большинство населения не может позволить себе сосредоточиться на литературе, философии и тому подобных вещах. И именно здесь я не перестаю удивляться скрытым от туристского взгляда противоречиям американского общества. Куда ни посмотришь, никто ничего, кроме дрянных новинок, не читает. Но нигде нет библиотек лучше, чем в Америке, и ни одна из них даже в глубинке не пустует ни часа. Не только крупнейшие университетские библиотеки, но и районные библиотеки неглавных городов превосходны, и, какую бы книгу ни взял, видно, что она перебывала во многих руках. Значит, читают! Музыке учат плохо. Но много ли на свете оркестров лучше американских? Есть что-то бездумное в американской фортепьянной
школе (слишком большое внимание уделяется технике в ущерб музыкальности), но наиболее талантливые пробиваются и через этот заслон. Зал же, как и любой зал, понимает мало и аплодирует имени. Однако исключительный успех российских пианистов, гастролирующих в США, и почтение к школе Розины Левиной (из нее вышел Ван Клиберн / Вэн Клайберн) свидетельствуют о восприимчивости американцев и к другой манере исполнения.
Вскоре после приезда в Миннеаполис я был приглашен в один богатый дом. Там стоял мольберт с недописанной картиной (тогда я еще не знал, что он и куплен был с этой картиной), а на пюпитре прекрасного рояля стояли затрепанные ноты Баха, Листа и Брамса – самое трудное, что есть в фортепьянной литературе. «Кто у вас в семье играет?» – спросил я, преисполненный почтения. Оказалось, «что в настоящий момент» никто. Я рассказал эту историю своему приятелю, замечательному пианисту. «Рояль с нотами – явление того же порядка, что и мольберт с картиной, – объяснил он. Их продают вместе. Никто там никогда не играл. Когда видишь ноты, всегда смотри, подписаны ли карандашом пальцы. Если нет, значит, нотами не пользовались».
Тогда же мы начали учить музыке сына. В газетах были десятки объявлений о продающихся инструментах. В те времена я и сам еще довольно хорошо играл. Пианино, объявленные в газетах, оказались ужасными. «Но это же просто гроб!» – воскликнул я после третьей или четвертой попытки. «Да, – согласился хозяин, – но как мебель смотрится отлично», – и мы пошли в специализированный магазин, объяснив продавцу, что наши финансовые возможности ограничены. Он повел нас к инструментам – опять гробы! Я выразил свое негодование.
В глазах у продавца, знавшего свою клиентуру, мелькнуло нечто, похожее на интерес: «А вам для чего нужно пианино? Ах, вот как», – и мы отправились в другое помещение. Там стояли скромные на вид, но более дорогие инструменты. Я играл одну вещь за другой, и, чем больше я играл, тем больше мне хотелось купить пианино, которое было нам не по средствам. Собралась публика. Так я дал свой первый и последний сольный концерт в Америке. Мы купили этот инструмент и радовались ему долгие годы. Сын давно не живет с нами, а у меня нет времени ни на что, кроме профессиональных дел. Я разучился играть, но пианино до сих пор стоит на старом месте: неказистая, но любимая мебель.
Рояль, продающийся вместе с нотами, пианино, из которого нельзя извлечь звук – что за народ! Потрясением для меня стали радиоконцерты по заявкам. Этот жанр пользовался в СССР большой популярностью, и трудно себе представить что-нибудь более предсказуемое и ничтожное. Названия, которые я приведу, должно быть, ничего не скажут молодым читателям: ведь мой опыт заканчивается 1975 годом. С тех пор страна хотя и стала в чем-то свободнее, еще дальше пошла по пути одичания и переняла у Запада все, что есть там самого примитивного и худшего. Но тогда из недели в неделю заказывали «Танец маленьких лебедей», хор девушек из «Аскольдовой могилы», арию Ленского, полонез Огинского, «Хабанеру» и т.п. «Кампанелла» Листа и «Времена года» Чайковского считались изыском. В Миннеаполисе я долгие годы слушаю программы, составленные по заявкам радиослушателей, и меня поражает их изощренность. Есть и тривиальные заявки (дуэт из «Искателей жемчуга», вальс из «Фантастической симфонии» Берлиоза), но в основном просят включить то хоровую музыку XVIII века, то начало квартета Брамса, то концерт для гобоя Моцарта. Хотя это тоже известная музыка, ее известность и простота несравнимы по уровню с полонезом Огинского. Подобные противоречия не перестают поражать меня. На каждом шагу убеждаешься, что литература и искусство не существуют для окружающих тебя людей (это особенно грустно, когда имеешь дело с молодежью), но стоит пойти в другую сторону, и оказывается, что и слушают с большим пониманием, и видели чрезвычайно много, и прекрасно во всем разобрались.
Отношение американцев к миру выгодно отличается от того, с которым вырос я. Считалось само собой разумеющимся, что московский оркестр может великолепно исполнить хоть Бетховена, хоть Пуленка и что московскому режиссеру под силу экранизация любого сюжета, но какой иностранец в состоянии проникнуть в глубины Чайковского и Чехова? Все помотрели американский фильм «Война и мир» и пришли домой удовлетворенные: где уж им! (Действительно трудно. В одной школе, где преподавали русский язык, поставили сцены из «Ревизора». «Что такое клопы?» – спросил меня режиссер. «Вы никогда не видели клопов?» – ответил я, не веря своим ушам. «Нет, мы знаем их из фольклора». – сказал он.) Этот снобизм, побочный продукт изоляции, еще больше отгораживал россиян от их соседей. Американцы же всегда готовы признать свое невежество, огорчиться, когда им на него указывают, и сделать шаг в нужном направлении.
Тот, кто глух к поэзии, скорее всего, таким и останется. Кому не нужны музыка и живопись, проживут и без них. Но не раз и не два я видел, что стоит мне сказать: «Ну, как же вы не читали О.Генри!» или «Прочтите ‘Шинель’: вам понравится», – как назавтра у кого-то в руках «Короли и капуста» и Гоголь. Беда американцев в том (как уже говорилось), что их недостаточно учат в школе и, добавлю, пропагандируют вздорные ценности. Утверждают, что каждый ребенок должен вытягиваться в свой рост (останешься карликом, и прекрасно: кто сказал, что мир принадлежит великанам?), что все культуры и образы жизни равноценны (так загубили свою жизнь хиппи, а высоколобые интеллектуалы подвели под их культуру теоретическую базу), что главное не знания, а понимание сути вещей (поэтому так неграмотно пишут, ничего не заучивают наизусть и манипулируют математическими понятиями, а бак никак не наполняется, хотя открыты оба крана), что во всем главное – самовыражение (в какие бы убогие формы оно ни выливалось) и интроспекция (читаем: «В этом году я побывал в Индии и Китае и многое узнал о самом себе» – стоило ездить!). Американского снобизма не существует, но снобизм внутривидовой последние десятилетия насаждается всячески: только черные могут понять черных, только лесбиянки – лесбиянок, и т.д. Это вариант советской классовой борьбы. Известно, к чему он привел.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments