traveller2 (traveller2) wrote,
traveller2
traveller2

Category:

Русские семинары

По вечерам я люблю читать этимологический словарь. У меня есть четырехтомный Фасмер, но читать его неудобно, он для специалистов. Я беру простенький словарь Шанских, открываю на любой странице и читаю подряд, нервы успокаиваю… Почти наизусть выучил.

Происхождение слов - это история проникновения культур. Новые слова приходят вместе с социальными сдвигами, новыми явлениями или технологиями. Русский язык очень открытый, легко усваивает и "переваривает" все волны, которые на него накатывались. Сначала, вместе с христианством, пришли заимствования из византийского греческого (кулич и ладан в лабиринте лазурь ядро магнит…), огромное количество старославянских слов, потом была тюркская волна (кулак, кабак, лапша и карандаш), польская (кроме очевидной мазурки - опека, бунт, быдло и дышло, под юбку смотрит забияка…). Начиная с Петра Великого, могучий поток немецких и голландских слов (всякие боцманы-лоцманы, циркули и шлагбаумы, болты в картофеле, кассы, конторы, кондитер в койке, лодырь на лодыре…). Ну, французских заимствований в 19 веке и англо-американских в 20-м (и нынешнем) просто не счесть: живопось, финансы, современная музыка, компьютеры и софт к ним, интернет с его логинами, политика и наука … В общем, эксклюзив на корпоративе ☹

Обратных примеров - проникновение русских слов на запад - не так много. В Париже есть бистр'о, есть замечательное слово интеллигенция, рубль, советы, казаки, колхоз, русская рулетка, водка, погром, гулаг, матрешка (часто называемая Russian doll), и - в узких физических кругах - русский семинар.

black_board

Вот об этом исчезающем явлении, русском семинаре, я и хочу сказать несколько слов.

См. также Летучего медведя



Какова обычная рутина научного семинара на западе в наши дни? Докладчик готовит красивую презентацию на компьютере, отрепетированную на предмет проверки времени (ровно час), во время его выступления слушатели если и задают вопросы, то в основном по обозначениям, после окончания доклада несколько вопросов общего характера из аудитории, если тема заинтересовала, и гробовое молчание, если не заинтересовала. Все очень вежливо и чинно. Цель разьяснить генезис задачи, тонкости и нюансы даже и не стоит, а слушатели даже и не пытаются вникнуть. В общем, как правило, семинар на западе - это тип рекламы продукта, только в качестве продукта выступает научный результат. Вопросы как, для чего, и нет ли подводных камней и побочных эффектов остаются за кадром. Ровно через час все разбегаются по своим делам, без особого возбуждения…

Фейнман и Янг

SuperStock_1895-9561

Пожалуй, лишь в нашем миннесотском Институте остались следы русского семинара…

Вот кусочек из моего предисловия к "ITEP Lectures…" (1999):

… Основная цель докладчика была объяснить аудитории его (ее) результаты, а не просто анонсировать их. И если результаты были нетривиальными, вызывали сомнение или в процессе семинара всплывали неясности, пощады докладчику ждать не стоило. Вместо обычных двух часов семинар мог продолжаться три часа или больше, до тех пор пока докладчик не ответит четко и ясно на все вопросы, или до полного изнеможения (случалось и так и сяк). Я помню один семинар в Ленинграде в 1979 году, когда Грибов еще там был, который начался в 11 утра, продолжался до 2х, а потом (после перерыва на обед) с 3х до семи вечера.

В ИТЭФе каждую неделю было три, а то и больше, теоретических семинара.Наиболее важными были формальный семинар по понедельникам, и неформальный “кофейный” семинар, который сначала собирался по пятницам в 5 вечера, после конца офоциального рабочего дня, а потом был перенесен на то же время по четвергам. Обычно эти два семинара были самыми волнующими событиями недели. Руководители и секретари семинаров должны были найти подходящие темы и докладчиков либо из ИТЭФа либо из других московских институтов, а зачастую, когда подходящего докладчика не было, выбрать свежую работу западного автора и “навесить” ее на молодого сотрудника, который был обязан ее выучить и рассказать на семинаре ради общественного блага. Эта “повинность” рассматривалась как моральный долг каждого теоретика. 

Такая система восходила ко временам Померанчука, когда изоляция Института от внешнего мира была намного плотнее, чем в мои времена. В те времена не было препринтов, а свежие номера Physical Review или Nuclear Physics поступали с перебоями и запозданием, иногда через третьи страны (например, Physical Review шел через Швецию). Когда я студентом попал в теоргруппу (это было через несколько лет после смерти Померанчука) меня с гордостью привели в мемориальную Померанчуковскую библиотеку (т.е. его бывший кабинет), где на полках стояли книги, которыми он пользовался, и журналы, которые он получал. В частности, как академик он получал Physical Review, и каждый номер был размечен его рукой. Рядом с каждой статьей стоял либо плюс либо минус. Если стоял плюс, то как правило были указаны инициалы теоретика, которому было поручено разобраться со статьей и доложить ее на семинаре. 

Это еще не все. Перед семинаром Померанчук вызывал будущего докладчика в кабинет для “пред-семинара”. Требовалось изложить Чуку лично содержание будущего семинара, с тем, чтобы он мог судить, созрел ли докладчик для общей аудитории,  с ее кровожадными вопросами, или ему (ей) следует вникнуть в данный предмет поглубже. Это был настоящий жесткий фильтр. В мое время, секретари семинаров уже были не склонны приносить себя в жертву до такой степени, но все же довольно часто устраивали пред-семинары для неизвестных или неопытных докладчиков, чтобы они (докладчики) могли “обкатать” свое выступление, и получить представление о том, что их ждет на самом деле…

Брандт и Абрикосов

brandt-and-abrikosov-russian-physicists-ria-novosti

Еще из поколения в поколения передается легендарная история о выступлении Дэвида Политцера в ЛИЯФе в Ленинграде в начале 1980х. Будущий Нобелевский лауреат, а тогда совсем еще молодой человек, только что ставший профессором Калтеха за открытие асимптотической свободы, был представлен аудитории. Затем он успел простоять у доски минут пять и написать одну формулу. После этого к доске выскочил Грибов и объяснил ему (Политцеру), что он все понимает неправильно. Леня Франкфурт написал еще одну формулу и стал объяснять как правильно. По залу прошел гул. Участие в дискуссии стало всеобщим.

Короче, часа через полтора они заметили, что Политцера в зале нет. Бросились его искать. Бедняга сидел на подоконнике в одном из дальних кабинетов, ногами наружу, и играл на губной гармошке.

А вот еще небольшой отрывок из недавних воспоминаний Владимира Фридкина "Записки спецприкрепленного":

….. Академик Алексей Васильевич Шубников, мой шеф, незадолго до защиты сказал мне:
"Вам неплохо бы доложить работу на семинаре у Капицы. По-моему, ему будет интересно."
Семинары у Капицы устраивались по средам и были известны всей Москве. На них всегда присутствовал Ландау, который у Капицы заведовал теоретическим отделом. А сам факт доклада в "капишнике" считался успехом. Академик Петр Леонидович Капица испытывал к Алексею Васильевичу не только уважение, но и признательность. Когда Сталин и Берия изгнали Капицу из его института, его приютил у себя Алексей Васильевич. Капица тогда безвыездно жил на даче и в нашем институте появлялся редко. Но память о мужестве Шубникова, видимо, сохранил навсегда.
Выслушав шефа, я испугался.
-- Но захочет ли Петр Леонидович поставить мой доклад? И как это сделать?
-- Не беспокойтесь, сказал Алексей Васильевич. Предоставьте это мне. Я позвоню ему, и вы получите приглашение.
Через несколько дней в институт на мое имя пришел конверт. Из него выпал листок, сложенный вдвое. Он где-то хранится у меня до сих пор. Вот его текст:
"Институт физических проблем им. С. И. Вавилова. В среду такого-то числа (число не помню) 1957 года состоится триста сорок второе заседание семинара. Повестка дня: 1. Поль Адриен Морис Дирак. Электроны и вакуум. 2. Владимир Фридкин. Электреты. Начало в 18 часов."
Если бы не стул, я сел бы на пол. Не уверен, что надо объяснять почему. Дирак наряду с Эйнштейном, Планком и Гейзенбергом - классик физики двадцатого века и вообще современного естествознания. Нобелевский лауреат и иностранный член нашей Академии наук, он приехал на несколько дней в Москву. Читать после него свой жалкий доклад о каких-то электретах - это все равно как... ну не знаю... после Пушкина читать свои стихи. Я бросился к шефу. Губы мои дрожали, в горле застрял комок. Без слов я протянул ему приглашение. Алексей Васильевич пробежал глазами текст, пожевал губами и чуть их раздвинул. Это означало, что он смеется.
-- Узнаю Петра Леонидовича. Он в своем репертуаре. Понимаете, Володя, для Капицы все равны. Что вы, что Лауэ, что Дирак... А он сам как бы над всеми. Да вы не волнуйтесь, все будет хорошо, уверяю вас.
Три ночи я не спал. Пил чай на кухне, бродил по квартире, мешал всем спать и почему-то вслух читал стихи Надсона. Жена давала таблетки. Они не успокаивали. Чтобы уснуть, я читал свою диссертацию. Это не помогало. Наконец жена предложила:
-- Может, вызвать неотложку и взять бюллетень?
Но струсить и подвести шефа я не мог. Днем я писал на доске формулы и видел, что делаю ошибки.
Наконец настала эта среда. В капишнике в гардеробе я случайно посмотрел в зеркало. Я увидел незнакомое лицо с безумно вытаращенными, лихорадочными глазами. Оно напоминало актера Михоэлса в роли Тевье, когда его изгоняют из родной Касриловки. На этот спектакль в Еврейский театр мама водила меня до войны.
Вестибюль был полон и жужжал, как растревоженный улей. Казалось, все физики Москвы собрались слушать Дирака и меня. Знакомые меня избегали. Испуганно смотрели издали и, встречаясь со мной взглядом, застенчиво отворачивались. Наконец подошел приятель Лев Горьков, аспирант Ландау.
-- С тобой можно подержаться за руку? - спросил он.
Зал был битком набит. Первые два ряда заняли академики, члены Отделения. Я узнал Фока. Он сидел со слуховым аппаратом рядом с Ландау. На сцену поставили кресло, и в него сел Капица, положив ногу на ногу. Из-под жеваных брюк виднелись кальсоны, завязанные у щиколоток тесемками. Рядом у доски стоял Дирак. Его я почему-то не запомнил.
-- Нужно ли переводить? - спросил Петр Леонидович таким тоном, который подразумевал, что переводить докладчика не нужно. В те годы мало кто свободно владел английским. Из задних рядов, где сидели аспиранты и студенты, дружно закричали: Нужно, нужно!
-- Лифшиц! скомандовал Капица, и на сцену вышел еще молодой, но уже лысый академик Евгений Михайлович Лифшиц. Дирак рассказывал, Лифшиц переводил, я дрожал. Ждал своего часа.
Но он не настал, этот час. В половине двенадцатого ночи, когда Ландау, стоя у доски, яростно разоблачал Дирака, а Дирак спокойно отвечал, я понял, что спасен. Ровно в полночь Капица встал со своего кресла и объявил:
-- Из-за позднего времени второй доклад (он заглянул в бумажку)... об электретах... так, кажется... переносится на следующее заседание…..

111004_beacons
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 82 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →