traveller2 (traveller2) wrote,
traveller2
traveller2

Categories:

История об исторической несправедливости. Заключение

Предыдущий фрагмент см. http://traveller2.livejournal.com/440684.html

Лиза Мейтнер в Линдау, на собрании клуба Нобелевских лауреатов. Справа в полуоборота к камере Фриц Хоутерманс.



Сегодня я постараюсь рассказать до конца историю Лизы Мейтнер и ее отношений с Нобелевским комитетом. Сначала закончу ее жизнеописание.

В 1945 году (после атомной бомбардировки Хиросимы, завершившей войну на Дальнем востоке) научный вклад Лизы Мейтнер получил определенное признание общественности. Ее пригласили в США, где пресса окрестила ее «матерью атомной бомбы». Элеонора Рузвельт в радиоинтервью с Мейтнер заявила: «Мы гордимся вашим вкладом в науку». Карл Сигбан, директор Нобелевского института в котором работала Лиза, наконец-то стал платить ей настоящую зарплату. А один голливудский режиссер предложил снять о ней фильм. Но Лиза отказалась. И в последствии она никому не давала права на написание ее биографии, постановку пьесы или съемку фильма о ней. Лиза была скромным и очень застенчивым человеком.

Побывав на нескольких встречах с жертвами концлагерей, Мейтнер решила, что ее нога никогда больше не ступит на немецкую землю. С 1947 по 1960 год она была профессором Королевского технологического университета в Стокгольме, где она работала над первым шведским ядерным реактором. В 1949 году она получила шведское гражданство. За свою научную деятельность Лиза была удостоена многочисленных почетных докторских степеней университетов США и Европы, а также нескольких медалей и премий. Именем Лизы Мейтнер назвали астероид, кратеры на Луне и Венере. В Берлине есть Институт Гана–Мейтнер. В честь Лизы названа улица в Мюнхене. Отделение ядерной физики Европейского физического общества установило премию Лизы Мейтнер, которую присуждают каждые два года за выдающиеся работы в области экспериментальной, теоретической и прикладной ядерной физики. Призы и премии имени Мейтнер учреждены в Институте физики Университета Гумбольдта в Берлине, в венском Техническом университете. 109-й элемент Периодической системы назвали назвали мейтнерием. Бен Бейман, ядерный физик и Professor Emeritus на нашем физфаке, который хорошо помнит те времена, сказал мне: “ Это чистое безобразие, что ее обошли с Нобелевской премией. Но сейчас это уже история, все эти премии забудутся, а вот мейтнерий в таблице Менделеева останется навсегда.

Вручение одной из премий.



В 1960 году в возрасте 82 лет Мейтнер вышла в отставку и покинула Швецию. Она переехала в Англию, в Кембридж, где жили ее родственники. Здесь она продолжала работать по мере возможности, часто выступала с лекциями об опасности применения ядерного оружия и о моральной ответственности за последствия научных открытий.

Отто Ган умер 8 июля 1968 года, в возрасте 89 лет. Родственники не сообщили Лизе о его смерти, посчитав, что это будет для нее тяжелым известием — ее здоровье в то время уже нельзя было назвать прекрасным. Несмотря на критику Гана за сотрудничество с нацистами и его непорядочное отношение к самой Лизе, она сохранила дружбу с Ганом, а Отто Ган ежегодно слал ей из Германии традиционные поздравления с днем рождения.

Лиза Мейтнер умерла 27 октября 1968 года, не дожив до девяноста лет лишь десять дней. На скромном надгробии по просьбе Отто Фриша была сделана надпись: «Лиза Мейтнер: физик, который никогда не терял человечности».

Всю вторую половину жизни Лиза переживала из-за того, что нигде ее не считали своей: ни на родине в Австрии, ни в стране, где она сделала лучшие работы (Германии), ни даже в Швеции, которая спасла ее от смерти в лагере. Для всех она была чужой… Как это понятно! Зато после смерти…

Памятные марки и медали в честь Лизы









Ну а теперь можно перейти ко второй части истории, о Нобелевском комитете. Итак, почему только Ган получил Нобелевскую премию по химии, и почему все последующие усилия выдающихся физиков 20-го века, восстановить справедливость и добиться премии для Мейтнер и Фриша пропали даром?

Нобелевские премии по физике присуждаются с помощью трехступенчатого процесса в котором участвуют комитеты по физике и химии, соответствующие отделы Королевской академии Швеции, и, наконец, Общее собрание всей академии. Комитеты, состоящие из пяти членов, должны дать оценку тем ученым, которые были номинированы научной общественностью. Номинанты изучаются “под микроскопом” в специальных отчетах, подготовленных каждым членом комитета. Радиоактивность и радиоактивные элементы в то время (и до 1945 года) рассматривались как предметы, попадающие в сферу интересов комитета по химии.

После открытия ядерного деления, Теодор Сведберг, председатель комитета по химии, предложил отметить Нобелевской премией Гана, но оставил открытой возможность совместной премии Гану и Мейтнер. В период между 1940 и 1943, несколько выдающихся физиков предложили, чтобы Гану и Мейтнер была присуждена Нобелевская премия по физике, но Нобелевский комитет по физике отказался рассмотреть этот вопрос по существву, отфутболив его обратно в Комитет по химии. В разгар войны, новых номинаций комитет по химии не получал, но кандидатуру Гана поддерживал на плаву секретарь комитета Арне Westgren.

В 1941 и 1942 годах добавились два новых отчета по делению урана: первый был написан Сведбергом а второй Вестгреном. Оба химика пришли к заключению, что экспериментальное открытие Гана весьма важно, в то время как вклад Мейтнер и Фриша не был существенным.

Два химика, таким образом, исказили и уменьшили достижения Мейтнер и Фриша. Они также полностью игнорировали внешние факторы: вынужденый побег Мейтнер из Германии и расовые законы Германии из-за которых Мейтнер не была включена в соавторы ключевой публикации. Вывод Сведберга и Вестгрена резко противоречил точке зрения практически всех специалистов по ядерной физике того времени, которые считали, что Мейтнер и Фриш сделали прорывную работы. Бор, например, писал, что гениальное объяснение Мейтнер и Фриша послужило отправной точкой для всего дальнейшего развития ядерной теории. В январе 1940 года, Луи Тернер проанализировал почти 100 работ по делению урана и заключил, что центральными были работы Мейтнер, Гана и Штрассмана, а также теоретическая работа Мейтнер и Фриша.

В 1944 году, Комитет по химии во главе с Сведбергом и Вестгреном рекомендовал, чтобы премия была присуждена Гану, но Королевская академия отклонила эту рекомендацию, и решила перенести присуждение премии по химии на год. В 1945 году ситуация повторилась, теперь уже по просьбе Сведберга и Вестгрена: они решили, что в свете новых открытий в США и Франции необходима новая оценка. Академикам это не понравилось, и небольшим большинством голосов на Общем собрании Королевской академии было принято решение присудить премию Гану. Точка.

Между тем, в этом же году, Оскар Клейн, профессор теоретической физики Стокгольмского университета, номинировал Мейтнер и Фриша на Нобелевскую премию по физике. Член комитета по физике, Эрик Хюльтен, написал специальный отчет, заключение которого было отрицательным. Комитет по физике решил отложить рассмотрение кандидатур Мейтнер и Фриша на год. В 1946 году Мейтнер и Фриш были снова номинированы Клайном и Нильсом Бором. К ним присоединился Эгиль Хиллераас, профессор физики в университете Осло. Все трое предложили формулировку “За теоретическое объяснение эксперимента Гана и Штрассмана”. Все трое подчеркнули, что Мейтнер и Фриш показали, что деление будет генерировать огромную энергию, с далеко идущими последствиями.

Макс фон Лауэ также номинировал Лизу Мейтнер с формулировкой “За исследования радиоактивности”. Любопытно, что Ган (уже Нобелевский лауреат), который в то время был интернирован в Англии, номинировал вовсе не Лизу Мейтнер, а некоего Вальтера Боте.

В 1946 году оценка Мейтнер и Фриша снова проводится Хюльтеном. Почему комитет поручил это Хюльтену, заведующему кафедрой экспериментальной физики в Стокгольмском университете, а не Ивару Уоллеру, профессору теоретической физики в университете Упсалы? Загадка… Возможно, дело в том, что три из пяти членов комитета принадлежали к школе Зигбана, отношение которого к Лизе, как мы уже знаем, было мягко говоря неоднозначным.

Роль специальных отчетов в решении по Нобелевской премии трояка: отчет должен направлять членов комитета в их рекомендациях, подводить базу под рекомендацию комитета Общему собранию, и, наконец, служить документом, который останется в веках. Тем не менее, фактически, эти отчеты не раскрывают в полной мере, как и почему комитет достигает того или иного решения.

По мнению Роберта Фридмана, один из факторов, которий скрыт “между строк” отчета, таков — к 1946 году традиционная немецкая ориентация шведских научных учреждений еще не была заменена более сбалансированной позицией признания достижений союзников по антигитлеровской коалиции. Другой такой фактор — натянутые отношения между Мейтнер и Зигбанаом. Кроме того, члены комиссии были частью небольшого шведского физического сообщества, конкуренция за гранты в котором была особенно сильна. Зигбан и Хюльтен конкурировали с Клайном, самым активным сторонником Нобелевской премии Мейтнер и Фришу. Клайн надеялся нанять их в свой вновь создаваемый институт, статус которого взлетел бы от присутствия в штате двух Нобелевских лауреатов.

Отчет Хюльтена по Мейтнер и Фришу 1946 года не был ни точным, ни исчерпывающим. В 1945 году, Хюльтен утверждал, что ему ничего не известно ни о каких фактах, кроме статьи Гана и Штрассмана в Naturwissenschaften в 1939 г. и статьи Мейтнер и Фриша в Nature.

В 1946 году отчет Хюльтена был длиннее, чем в 1945 (11 страниц вместо 3), так же как и список литературы в конце, но этот список опять полностью игнорировал все публикации (в основном, англоязычные), в которых отмечалась роль Мейтнер и Фриша, в частности, публикации Нильса Бора. Единственный научный источник с датой публикации после 1939 года, процитированный Хюльтеном, был учебник 1942 по ядерной физика для студентов-нефизиков, написанный Поллардаом и Давидсоном.

На своем сентябрьском заседании 1946 года Комитет по физике одобрил мнение Хюльтена. По-видимому, голосование не было единогласным, так как комитет выразил уважение к Мейтнер и Фришу за их вклад в развитие ядерной физики. Затем Комитет рекомендовал кандидатуру Перси Бриджмена из Гарвардского университета за "изобретение аппарата для получения чрезвычайно высокого давления” для одобрения Общим собранием.

После премии Бриджмену Лиза Мейтнер написала Гану: "Вероятность того, что я могла бы стать вам коллегой по Нобелевскому клубу, занулилась… Если вам интересно, я могла бы рассказать вам кое-что об этом.” Вряд ли мы когда-либо узнаем, что ответил ей Ган, и вообще, ответил ли.

Естественно, хочется задать вопрос: “Был ли случай Мейтнер единственным примером грубой ошибки из-за предвзятости в истории Нобелевской премии?” Или нет? Играли ли роль ненаучные факторы и в других решениях? К сожалению, ответ на этот вопрос положительный.

В 1919 году, три немецких ученых были награждены Нобелевкой, среди них Фриц Хабер, изобретатель отравляющих газов для военных целей. Премия по химии была присуждена за открытие процесса синтеза аммиака. Поскольку эта открытие было очень важно для военной промышленности во время войны, совершенно очевидно, что эта премия прямо противоречит завещанию Нобеля. Это решение явно демонстрирует про-немецких наклонности шведских ученых в то время. Пожалуй, самая поразительная премия была вручена химику из Финляндии, Артурри Виртанену, в 1945 году за его метод силосного хранения кормов для скота. Главный промоутером Виртанена в комитете по химии был шведский химик Ханс фон Эйлер, который был известен своей открыто про-немецкой ориентацией. В общем, он и не скрывал, что добился присуждения премии Виртанену, чтобы поддержать финскую науку и культуру после того как страна была разгромлена в двух последовательных войнах с СССР.

С пятью Нобелевскими премиями по физике и химии (четыре из которых были вручены членам Нобелевских комитетов) в период 1901-45 гг. Швеция намного обогнала (на мой взгляд, незаслуженно и несправедливо) своих скандинавских соседей: Данию (один премия Нильсу Бору), Финляндию (одна премия Виртанену) и Норвегию (ни одной премии). Как, например, квалифицировать Нобелевскую премию по физике 1912 года шведу Нильсу Густаву Далену за изобретение автоматических регуляторов в маяках?

Правда, спешу добавить, что после Второй мировой войны, ошибки были учтены, и таких вопиющих провалов как с Лизой Мейтнер больше кажется не было.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 36 comments