traveller2 (traveller2) wrote,
traveller2
traveller2

Как хрупкая женщина окончила политическую карьеру одного американского вице-президента



На фото вверху вы видите Элинор Липпер (Elinor Lipper). Ее судьба мало чем отличается от десятков тысяч молодых интеллигентов, которым суждено было оказаться в Германии в 1933 году. Элеонор Липпер родилась в Голландии в 1912 году в благополучной “буржуазной” семье. В возрасте 19 лет поступила на медицинский факультет Берлинского университета. На летней практике после первого курса
попала в одну из берлинских больниц, где у нее вдруг открылись глаза на социальную несправедливость.

"Это привело меня к социализму, — написала Элинор гораздо позднее, — б изначально чисто эмоциональная реакция, которую я подкрепила чтением теоретических трудов. Нацистский монстр, с его человеконенавистнической идеологией, рос не по дням а по часам, в то время как демократическое правительство отступало шаг за шагом. Так я вступила в “Группу красных студентов". Я думала, что общественное устройство должно было быть таким, чтобы повышать жизненный уровень простых людей, а не защищать привилегированный слой. Я думала, что для этого необходима национализация средств производства и земли, как в Советском Союзе. Это была моя концепция социализма.”

В 1933 году Элинор покинула Германию и переехала в Италию. Где-то в это время (точнее мне узнать не удалось) она вышла замуж за швейцарского гражданина. 15 лет спустя этот брак, длившийся недолго, спас ей жизнь.

В Италии Элинор пыталась продолжить медицинское образование. Почему-то это не сработало, не знаю почему. В 1937 году по приглашению издательства Editions du Livre Etranger Элинор приезжает в Москву. Через два месяца ее арестовывает НКВД. “Суд” рассмотрел ее дело за несколько минут, отправив ее на 5 лет в Гулаг. На самом деле она пробыла в лагере на Колыме 11 лет.

“Моя единственная вина была безгранична наивность, с которой я верила в реализацию моего идеала в СССР" — написала Элинор в своей книге, вышедшей в 1950 году.



Теперь прервем мое повествование о Элинор и перейдем к другому “герою” моего рассказа, 33-ему вице-президенту США Генри Уоллесу (Henry Wallace).



Уоллес был вице-президентом при Рузвельте. Во время встречи с Молотовым в 1943 году, Молотов пригласил Уоллеса в поездку на "Дикий Восток" Советского Союза, на Колыму, а затем в Караганду. 23 мая 1944 года Уоллес в сопровождении Оуэна Латтимора вылетел с Аляски; они приземлились в Магадане, где были встречены генералом НКВД Гоглидзе и директором Дальстроя Никишовым. К их встрече тщательно подготовились. Кое-Какие сторожевые вышки были разобраны, колючая проволока снята, женщины-заключенные были спрятаны — их заменили переодетыми в доярки местными учителями, и служащими разных контор. Никишов рассказал своим американским гостям, что вся работа в лагерях проделана добровольцами. Делегации показали ​​развлечения якобы доступные заключенным. Правда, чуть было не случился прокол.
Уоллес по образованию был агроном и ветеринар. Естественно, он стал задавать “дояркам” профессиональные вопросы, но которые “доярки” естественно отвечали невпопад. Однако “переводчик” перевел как надо.

Примерно тот же самый спектакль был поставлен и в Карлаге.

После возвращение в США и Уоллес и Латтимор представили восторженные отчеты, в которых превозносился дух первопроходцев Сибири, и согласно которым “поселения ... в Сибири являются форумами для открытого обсуждения, как городские собрания в Новой Англии.” И далее:
“Комендант лагеря Никишов — образованный и чувствительный человек, с интересом к искусству и музыке и глубоким чувством гражданской ответственности”. [Кстати, вполне возможно, что эта оценка не была полной лажей. В 1956 году бывший директор Дальстроя Никишов вскрыл себе вены в ванне. Предсмертная записка гласила: “Ежов и Берия требовали выполнения плана по добыче золота любой ценой, не взирая на смерть заключенных. Они заверили меня, что убыль заключенных будет восполнена новыми поставками. Я не признаю себя виновным. Я был простым исполнителем. Я сохранил копии приказов, поскольку не исключал возможности расследования. (В моем обратном переводе с английского).]

Возможно, столь “глубокое проникновение” в лагерную действительность СССР и сошла бы Уоллесу с рук. К сожалению для него, Элинор Липпер была заключенной в том самом лагере на Колыме, в котором побывал Уоллес. Она выжила в этом лагере 11 лет только благодаря тому, что в какой-то момент ее взяли медсестрой в лагерный лазарет (помогли два с лишним года медицинского образования). Она была живой свидетельницей всех приготовлений к спектаклю с инспекцией американскими союзниками и самой инспекции. В 1948 году швейцарский Красный крест заинтересовался ее судьбой. В 1948 г. Сталин не хотел портить отношений с швейцарцами (почему — не знаю). Всех еще живых заключенных со швейцарским гражданством разыскали по Гулаг, привезли в Москву, умыли, одели, покормили, и депортировали в Швейцарию. Элинор Липпер из Женевы вылетела в Ньюйорк, где вскоре написала и опубликовала свои мемуары под названием “Одиннадцать лет в советских тюрьмах” (Eleven years in Soviet prisons). Позднее она вернулась в Швейцарию, снова вышла замуж, родила ребенка, и мирно умерла в 2008 году в возрасте 96 лет в кругу своих близких.

Но вернемся к Уоллесу. Первые тучи в его карьере при Ф.Д. Рузвельте (32 президент США, в 1933-45 гг., от демократической партии) набежали в 1933 году, когда он был министром сельского хозяйства. Он связался с Николаем Рерихом, которому выделил огромные деньги из бюджета США на путешествия по Тибету. Позднее оказалось, что Н. Рерих плотно сотрудничал с НКВД, но Уоллесу удалось тогда отвертеться. На выборах 1940 г. Рузвельт взял Уоллеса партнером, и таким образом, после победы Рузвельта он стал вице-президентом. С течением времени политические взгляды Уоллеса левели, его тянуло к коммунистам и, как это ни странно, к различным полусумасшедшим религиозным культам (а может, это одно и то же?). Уоллес разругался с членами кабинета Рузвельта. Поэтому (или по другим причинам) на выборах 1944 г. Рузвельт выкинул Уоллеса из своей команды, и взял Трумена кандидатом в вице-президенты. 20 января 1945 г. Трумен становится вице-президентом, 12 апреля Рузвельт умирает и Трумен становится президентом. От каких случайностей зависит история!…

Уоллес и Латимор предпринимают попытку перевести на английский и опубликовать в США труды Лысенко. В 1946 году Уоллес становится главным редактором журнала “The New Republic”,
в 1948 году организует свою партию Progressive Party, которую поддерживают коммунисты и другие ультралевые организации. На выборах 1948 г. он выставляет свою кандидатуру в президенты США, но с треском проваливается, получив всего 2,4% голосов. В 1950-51 гг. комиссия Сената США начинает слушания по административной карьере Уоллеса. Тут-то как раз и подоспела книга Элинор Липпер. Кроме того, комиссия изучила свидетельство некоего Владимира Петрова (кто такой и как он оказался в 1951 г. в США не знаю; про него написано только, что он пережил Гулаг) о визите Уоллеса на Колыму в 1944 году. Уоллес получает десятки писем от своих бывших избирателей типа:

“И вам не стыдно, мистер Уоллес. Вы позволили Сталину обвести себя вокруг пальца. Вы виноваты перед тысячами невинно замученных.”

После этого Уоллес исчезает из общественной жизни, удалившись на свою ферму в South Salem, New York. Впрочем, известно о его успехе в сельскохозяйственной науке: в начале 1960х ему удалось вывести супер-яйценосную породу кур.

*******

Отрывок из книги Elinor Lipper “Eleven years in Soviet prisons” (на английском)


At the end of 1946 I left the Kolyma camp… For the last time I hugged my companions to whom so many years in prison united me. And I read in their eyes:

Forget nothing!
You must not forget anything!
Perhaps you will be the one whо, among millions imprisoned, will be able to tell people outside of what was happening here. Forget nothing! (...) (P.7)

I jumped. Was I dreaming? Or it was a real beating? Yes - once, twice, three times — strong blows resounding, brutal, imperious. That makes so much noise … A man's voice:

"Open!"

Quick, my dress. I cannot find the sleeves. Why do I tremble? I did not do anything ... I have a clear conscience.
And again, impatient, menacing

"Open!"

Three officies enter the room. The insignia on their uniform reveal their belonging to the NKVD — The political police. Very large, correct, polite. One of them keeps a list in his hand.

- Your name ?

- Elinor Lipper.

He finds the name on the list and tick. Then he pulled a sheet and handed it to me.
I do not know Russian. But there are words that are international. "O-d-r-r-e ... A-r-r-e-s-t ..." and my name ...

While I dress, they looked elsewhere. I sit on the edge of the couch and am unable to understand. I am stunned. My head is empty. I can not concentrate. Neither hope nor fear, nor revolt. I am paralyzed. Then the search begins. It ends at nine in the morning.
They ignore the elevator and make me go down six floors. The whole house is there. Known and unknown faces looking at me, pale, and turn away. No hello, no sign that one recognized me.

The last car trip through the streets of Moscow. An officer sits next to me, another next to the driver. Lubyanka. The central prison of the NKVD, in the middle of Moscow. An iron gate opens. The sentries salute. A wall, very high, enclosed courtyard. The sun shines on the asphalt. The first of the ten Soviet prisons waiting for me keeps me locked up. The first day of eleven years' imprisonment just begun. (p.11-12)

Waiting for the first interrogation, which can last for months, is a process that completely demoralizes the prisoner. The quiet confidence of the innocent that was when he or she entered the cell, gives turn to hysterical insomnia, every night, at the slightest noise,
an electric shock in expectation of torture.

I stayed seven months and a half in various cells without being called once to interrogation. First, I expected every minute that they would discover that my arrest was a misunderstanding. I imagined in full detail all the excuses they’d give me for this unfortunate mistake, all the more regrettable that it was committed at the expense of a stranger. I did know Vishinsky, at that time General Prosecutor of the Soviet Union, who said that it was unconstitutional to keep someone in prison more than six months without charging the person. The letter evidently went unanswered. (p.15-16)

Fear is the key factor of life in the USSR. Every Soviet citizen is afraid to become a suspect through an inconsiderate remark. Political conversations are avoided. The name of Stalin is at every public meeting. In private life, we avoid using it in conversations with a casual listener. At most, do we say Iosif Vissarionovich… Prisoners fear the political conversations, as this may cause a worsening of their sentence or something worse. For denouncing was rampant. It is the fear that maintains strict discipline in the camp: the fear of hunger, fear of “kartser” fear of prison. A popular saying is that U.R.S.S. is divided into three categories of people: prisoners, ex-prisoners, and future prisoners. When you think of every family it does not seem so absurd to say that in any family there is or was a relative in a prison or in a camp,. (p. 142)

In the central camps, there is a small amount of books that prisoners can borrow. But few use them. We're too exhausted, and it is too dark in a shack to read at night. Many prisoners from the countryside are illiterate… This is why the narrator is a central character. The storyteller is the only person in the camp that all prisoners, whatever they are, love and respect. For every prisoner tries to forget the reality and the storyteller distributes oblivion. (...)

The best storyteller I met during these years was a Moscow teacher, Maria Nikolaievna M ..., who was a part of bolshevik movement before the revolution, a revolutionary fraction “The Workers' Opposition." (...)

She was so thin that one was always astonished how her body could support the weight of her clothes — to say nothing of other burdens. But this little frail body, this tiny little head with short brown hair, housed a virile soul, fiery, indomitable. The atmosphere of the camp, with its inexorable laws, the law of hunger, cruelty, fierce selfishness, was not hers. She lived, worked and spoke exactly as she had always lived, worked and spoke for the fifty years of her free existence. She worked in the field, she did it with the same scrupulous attention to detail as she learned in the laboratory.

"Maria Nikolaievna, we are not at the Jardin des Plantes" — exclaimed her working partners, when she lovingly cared about each cabbage plant. "This is not how we will reach our percentage." "The percentage, the percentage" she murmured irritated, "what do I have to do with the percentage! When we work, we must do it well. Percentage" (...)

Maria told stories with as much ease as if reading a novel at the table. She did not just storytelling. She recited to us "Eugene Onegin" by Pushkin, from the beginning to the end, without skipping a single line. (p.191-192)

I will keep an unforgettable memory of the day when Maria Nikolaievna and I were fetched in the forest covered with thick snow frozen branches of willows. (...)

More than once I began to despair trampling between trees covered with snow, more than once I sank inside the forest so she could not hear me sobbing like a little child. But these interruptions lasted only a few minutes because our “norm” had to be fullfilled before the coming of darkness.

More than once, when I was at her side, she took me by the arm to drag me into a frenzied dance we close out of breath and with a loud laugh, very near tears. We were warmed for a few minutes.

Once we were pitched to snatch a branch, I heard her voice: "Do you know the poem in prose of Turgenev? The roses were so beautiful and fresh." I told her no. I do not know where this woman was pulling her ardor and strength. All I know is that I forgot everything. I could not see the forest, even when snow was crumbling a branch and fell on my neck, because at that moment the snow had been perfumed with the scent of roses and the words of Turgenev, which were lost in the immensity of the forest around us, created a circle in which the world's misery could not burst.

When she finished, I went to her and hugged her. As long as we were under the spell of beauty, as this feeling had blossomed on cold minus forty degrees air, which penetrated every pore, nothing, absolutely nothing could break us. And that's why I hugged her, though it was not a usual gesture among prisoners. These roses of Turgenev in icy Kolyma are unforgettable. (p. 193)

I was placed on a Dalstroy ship with another female prisoner to sail from Magadan to “Mainland”. During the voyage a group of criminals (“blatnye”) gang-raped my companion and I was forced to witness the violence unfolding in front of me. This poor woman was 8 months pregnant and gave birth to a baby daughter in a transit camp on Mainland.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 29 comments