traveller2 (traveller2) wrote,
traveller2
traveller2

Categories:

Good bye, my past



Мой мозг работает очень странно. Некоторые важные события не оставляют в нем никакого следа. А другие крутятся по циклу, как заезженная пластинка, и нет никакого способа от них избавиться. Говорят, это признак аутизма.

Я помню себя с четырех лет. Точнее, чуть раньше. В марте 1953 года умер Сталин, и первое мое четкое воспоминание — ужас опустившийся на наш двор в деревенском предместье Москвы, и плач (может, лучше сказать, вой) соседских женщин. Есть такое полузабытое слово, шестидесятник — поколение, которые сформировалось в 60-ые годы 20-го века. Именно к этому поколению принадлежу и я. После 1956-года мои родители и родственники стали шопотом говорить о политике и о том, что им довелось пережить, а в 60-ые об этом говорили уже вслух. Моя мама раз за разом рассказывала мне школьную историю, случившуюся с ней в конце 1930х. На уроке литературы ее лучшая подруга сказала, что не любит Горького. В тот же вечер ее арестовали, и она исчезла в лагерях. Отец изредка и нехотя рассказывал о войне. Как прибывало пополние, с ходу его его отправляли в бой, и через день-два из двадцати прибывших в живых оставался один. Отец был сапером, и прошел от Москвы до Берлина. То, что он стался в живых, было чудом. Дед рассказывал мне о еще более древних событиях 20х годов, о “посадках” буржуев. Его тоже считали буржуем за то, что у него была зингеровская швейная машинка. На жизнь он зарабатывал тем, что шил брюки, зачастую из перелицованных материалов. Он спас семью и себя только тем, что дважды бежал от ареста: первый раз из Белоруссии в Сибирь, а второй раз из Сибири в Москву. В Москве он устроился на фабрику, но я отлично помню, как в 50х к нему тайком приходили клиенты со старыми пальто или брюками, а он по воскресеньям их перелицовывал. У него были огромные портновские ножницы, а вместо мелков для кройки он использовал кусочки сухого мыла. Еще я помню его наперстки. Закрывая глаза я вижу его тяжелые портновские ножницы во всех деталях, с царапинами и выбоинами, кое-где немного ржавые.



С начала 60х я стал читать труднодобываемые по тем временам книги: Шаламова, “Один день Ивана Денисовича” Солженицына, и т.д. Окончательный переворот в моем сознании случился в августе 1968 года, после вторжения советских войск в Чехословакию. Все мои оставшиеся иллюзии и надежды рассыпались как карточный домик, в одночасье. К счастью, вскоре посли этого начались любовные увлечения, а затем с начала 70х я целиком ушел в физику, стараясь сознательно отключить себя от окружающей действительности. Тогда это спасло меня от сумасшествия. Она — эта действительность — все равно так или иначе проникала под корку, в своих уродливых проявлениях. По природе, я люблю разумный порядок. А вокруг бушевало безумие, прикрывавшееся идеей, в которую давно уже никто не верил, но все делали вид, что верят, и которая практически истощила мою страну в экономическом, смысле и деградировала ее морально. В середине 70х на черном рынке можно было купить книги издательства Ардис, но из обычных магазинов постепенно начало исчезать почти все из того, минимального набора, который необходим семье для скромного существования.

В 1990м году после 3-4 лет нервного срыва, я резко сменил среду обитания на менее токсичную. Было трудно, но не безысходно как раньше. Но мысли о несчастном и трагическом прошлом моей страны, о загубленных четырех поколениях, и моих родных, в частности, продолжали крутиться у меня в голове, год за годом по циклу, и я никак не мог от них избавиться. И вот только сейчас, 27 лет спустя, они вдруг отпустили меня. Я больше не смотрю в прошлое со злостью и болью. Скорее, если и оглядываюсь, то как если бы читал о злоключениях в Атлантиде. …

Я спрашиваю себя, что же произошло именно сейчас, что в конце-концов привело меня к освобождению. И на днях я понял ответ. Все, что болью отдавалось у меня в голове все эти годы, я изложил на бумаге и отпустил от себя. Начиная с 2000-го года я сделал пять книг, отчасти по документам и неопубликованным мемуарам, отчасти по своим собственным наблюдениям и воспоминаниям. В 2005 году вышла моя книга “Вы только что завалили экзамен по математике, товарищ Эйнштейн”. В ней рассказывается об издевательствах над еврейскими мальчиками и девочками решившими поступать в МГУ и другие лучшие университеты в 1970 годы. Сейчас об этом много пишут в связи со смертью Валерия Сендерова и книгой Эдуарда Френкеля, но тогда, в начале 2000х-тысячных, в русской литературе не было ничего. Даже достать заметку Каневского и Сендерова “Инетллектуалный геноцид” , из-за которой они пошли в тюрьму на 3 и 5 лет соответственно, было почти невозможно. Я буквально собирал ее по кусочкам из разных западных архивов и расшифровывал как детектив.

Следующей была книга “Феликс Березин, первооткрыватель суперматематики”. Он умер будучи молодым человеком при невыясненных обстоятельствах. Жизнь и коллеги по МГУ поиздевались над ним от души. От него остался интеграл Березина, и это уже навсегда. Никто не отберет. Ключевую главу для этой книги написала его вдова, Елена Карпель. Сейчас она издана по-русски, и я советую всем ее почитать. Меня она взяла за душу.

В 2012 году вышел в свет мой сборник “Under the spell of Landau”, о судьбе первых учеников Ландау. В 2015, “Физика в сумасшедшем мире”, о разгроме Харьковского Физико-Технического институте в 30-ые годы. На несколько лет — с 1931 по 36 — он был лучшим физическим центром в Европе. Теоротделом заведовал Ландау, вступила в строй самая современная по тем временам ядерная лаборатория, строилась лучшая в мире криогенная установка. Аресты начались в 1935 (первый арест Моисея Кореца). В 1936 году арестовали Еву Штрикер, жену Александра Вайсберга, руководившего строительством криогенной установки. В 1937-38 аресты превратились в массовое явление; в большинстве случаев они вели к расстрелу. Вот лишь несколько имен погибших в застенках НКВД сотрудников ХФТИ: Лев Розенкевич, Лев Шубников, Вадим Горский, Валентин Фомин, … В 1937 году Ландау и Корец бежали из Харькова в Москву, но НКВД достало их и там. 28 апреля 1938 года, в один и тот же день были арестованы Лев Ландау, Моисей Корец и Юрий Румер. Если Ландау был спасен из лап НКВД Петром Капицей ровно через год, Корец и Румер отсидели от звонка до звонка, и вышли только после смерти Сталина, в 1956 году. Ядовитая среда настолько отравила их изнутри, что, скажем, Румер долгие годы после освобождения добивался восстановления членства в рядах КПСС.



Во второй части этой же книги -- “Физика в сумасшедшем мире” -- рассказывается о судьбе Юрия Гольфанда, одного из первооткрывателей суперсимметричных теорий. Часть второй главы, очерк Болотовского, опубликован по-русски в журнале Евгения Берковича. К сожалению, самая интересная часть, биография Гольфанда, написанная Эткиным, существует только по-английски.

В 2016 вышла моя книга “Вместе в тяжелые времена”. В каком-то смысле, эта книга — продолжение “Физики в сумасшедшем мире”, поскольку она выросла из нее и повествует о судьбе семьи Хоутермансов — судьбе, начавшейся в ХФТИ в 1935 году — и о дружбе между Вольфгангом Паули и Шарлоттой Хоутерманс, продолжавшейся всю жизнь. Одну из глав этой книги я написал от лица Шарлотты. Написать ее от лица женщины мне было очень непросто, я долго мучился, но зато сейчас очень горжусь этим рассказом.

Сейчас у меня в работе 2 книги, два моих последних почти законченных проекта. Оба связаны с СССР 1930х годов. Одна из них о Георге Плачеке, почти забытом (рано умершем) пионере ядерной физики
(в Харьковский период он работал с Ландау в ХФТИ), а вторая о Рудольфе Пайерлсе и Жене Каннегисер, которая возможно будет называться “Любовь и физика”. Они познакомились в 1930м году на конференции в Одессе. Мне удалось разыскать ранее неизвестные документы о ее семье. Через 4 года после брака Жени и Рудольфа и их отъезда на запад, ее семья была отправлена в ссылку (1935г.), из которой ее родители уже никогда в Ленинград не вернулись. Они умерли в Казахстане примерно одновременно со Сталиным.

Работы осталось не так много, на несколько недель, но поскольку ярость и боль ушли из меня, и замкнутый мысленный цикл разорвался, я никак не могу собраться и закончить рукописи. Чувствую себя как воздушный шарик, из которого выпустили воздух.

И последнее. когда я заключаю контракты с издательством World Scientific на публикацию книг, я всегда пишу, что все права на использование материалов на русском языке оставляю за собой. Во мне теплится мысль, что может быть когда-нибудь кто нибудь-захочет издать отдельные кусочки в России по-русски. Но до сих пор никто и никогда этим не интересовался…



Кафе рядом с Гарвардским университетом, Кэмбридж, МА. Я завидую этим студентам белой завистью. Мне очень повезло — постоянно общааясь со студентами со всего мира, я заряжаюсь энергией. Как я рад, что им не довелось пройти через то, через что прошел я….
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 58 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →