?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Рудольф Пайерлс –– Жене (и немного о Ландау)
traveller2
Продолжение. Предыдущий пост см. https://traveller2.livejournal.com/509950.html

SL/90/p.197

25 декабря 1930 г. Ароза

Моя нежно любимая и дорогая Женя!

Сегодня замечательный день. Как жаль, что ты не можешь быть с нами здесь. Мы приехали вчера. В Цюрихе погода была плохой, но когда поезд поднялся в горы, мы “прошили” облака и сейчас мы выше их. Солнце, снег, яркое голубое небо и горы! Ароза - большой лыжный курорт с большими отелями, но мы остановились в деревушке в 200х метрах выше по склону…

Мы вышли на лыжах в первый раз. Было странно, поскольку я не катался целый год. Очень странно, когда внезапно лыжи разъезжаются. Дау катается очень плохо, и когда мы спускаемся вместе мне приходится подолгу ждать его внизу. Успеваешь сильно замерзнуть. Но что мне делать с ним? Его почти невозможно учить.

Мы встретили очень милую девушку, Марли Хайман, которая была здесь и в прошлом году.

27 декабря

Вчера я весь день был на склоне. Я так загорел, что теперь цвет кожи у меня как у индейцев. Сегодня я опять встретил мисс Хайман, и мы (и еще несколько человек) забрались на гору-трехтысячник.

1 января 1931 г.

Дорогая!

Я должен рассказать тебе сложную и странную историю. Я не уверен, что ты поймешь, но все равно расскажу. Я уже писал, что в нашем пансионе постояльцы неинтересные. Есть два исключения: математик из Геттингена, приятный молодой человек, но, кажется, слишком молодой по умственному развитию, и не очень активный. Все называют его “Малыш”. Второе исключение — Ева Гебелер, девушка из Берлина, преподаватель гимнастики, привлекательная и с легким характером, но (как ты бы сказала) неглубокая. Кажется, она очень влюблена в Малыша-математика, а он холоден с ней, и, на мой взгляд, она его не интересует. В этом пока еще нет ничего сложного. Сложное в том, что она любит мужчину из Берлина и обещала оставаться верным ему. Но она не может быть без мужчин, и потому всегда крутится рядом с Малышом. Более того, она стала крутиться и вокруг меня. Выглядит, как будто приключение. Но ты же понимаешь, что она меня не любит, а я и вовсе не влюблен в нее. Ничего серьезного не произошло кроме пары поцелуев. Моя дорогая, можешь ли ты это понять? Не рассердишься ли ты на меня? […]

Эта Ева сама не знает, чего она хочет. Иногда она грустна и думает о обещании, которое она дала кому-то в Берлине. А потом она может обратиться к Торнеру (“наш” врач) и сказать что-нибудь вроде: “Торнер, подойди поближе, тогда мне будет теплее, а тебе захочется остаться здесь на подольше.” Это все, конечно, очень несерьезно.

Невозможно все описать, например когда на нас — меня и ее — наткнулся Малыш, а затем Ландау. Возможно все из-за того, что эта девушка единственна разумная обитательница нашего пансиона. На вечерних танцах она танцует со всеми присутствующими мужчинами, а танцует она действительно прекрасно.

Но большую часть времени мы проводим на склоне, в снегу. Там нет никаких проблем. Знаешь ли ты, как прекрасно, когда ты ощущаешь скорость и силу, сбоку горы, вверху небо, а ты быстрее всех? Мне даже удалось передать-обучить Ландау кое-чему из искусства спуска с небольших холмов без падения через каждый метр. С ним нужно просто обращаться как с маленьким мальчиком и говорить: “Сейчас делай это, (а через минуту) а теперь это” — и сердиться на него, если он делает ошибки. Но у него такие замедленные реакции!

Моя дорогая, я был так рад получить твое письмо […] Ландау вернется в Ленинград в марте, вскоре после моего приезда. Милая, напиши мне поскорее хотя бы несколько строчек, сердишься ли ты на меня из-за моих дурачеств. Целую, целую…

Твой Руди



SL/92/p.203

6 января 1931 г. Ароза

Моя дорогая Женя!

Несколько дней назад мы взобрались на Weisshorn. Поход измотал нас, а на обратном пути, недалеко от вершины, мы увидели 15-летнего мальчика, который сломал себе руку в результате падения. Торшер не мог его оперировать без эфира, поскольку это было бы слишком болезненно. Поэтому Малыш и я отправились в Арозу, чтобы достать эфир и принести его. На спуск и возвращение нам было дано 2 часа.

Торнер сделал операцию очень хорошо, хотя потом сознался, что делает такую впервые. Он по-настоящему хороший врач. Но наши личные отношения с Торшером охладились, в основном, благодаря Ландау. Не могу сказать, что Ландау “разделил” нас –– у него нет такого всеобъемлющего влияния на меня — но Дау очень хорош в роли лакмусовой бумаги. Он провоцирует людей высказаться о том, что они думают, и хотя его собственные идеи на мой взгляд часто глупы, с их помощью он “вытягивает” из других их идеи. А представления Торнера довольно ужасны, особенно по поводу взаимоотношений между мужчинами и женщинами. У него устаревшие взгляды, согласно которым он делит женщин на два класса: приличных и “разгульных”. Было бе еще не так плохо, если бы он держал свои взгляды при себе в качестве теории, но он использует их на практике. Например, в Прозе сейчас находится подружка Евы Гебелер. Она относится к типу девушек, которые мне не очень нравятся. Она сознательно играет мужчинами. Но делает это так открыто, что мужчины немедленно понимают, что их может ждать в этой игре. Поэтому она совершенно безвредна. Однажды она пожаловалась, что один мужчина пригласил ее в ресторан на новогоднюю ночь и заплатил за ее ужин несмотря на протесты. Позднее, видимо, она ему не угодила, он рассердился и стал рассказывать, что он заплатил за новогоднюю ночь, а она оказалась “неблагодарной”. Вместо того, чтобы огорчиться, Торнер сказал, что этот мужчина был в общем-то прав, что если девушка ведет себя так, как она себя вела, следует предположить, что она не была приличной девушкой. Он даже ей об этом намекнул. Это, конечно, взорвало нашу атмосферу.

Дорогая, я с нетерпением жду твоего письма, чтобы узнать как ты восприняла мое предыдущее. Дорогая, ты веришь, что между нами ничего не потеряно?

Доброй ночи,
целую, твой Руди.

SL/93/p.206

10 января 1931 г.

Моя дорогая девушка из Одессы!

Спасибо за фото. Оно действительно замечательно, и мне очень нравится. Но это не просто девушка из Одессы, а моя Женя, такой, какой я ее помню, и даже больше.

Если бы я был с тобой, я был бы нежным, заботился о тебе и делал бы все в моих силах, чтобы ты забыла о боли.

Но я здесь. Со мной все было в порядке. Ты пишешь письмо, свалившись с высокой температурой, я его получают, и со мной случается то же самое — температура. Небольшое воспаление полости рта. Не знаю отчего, но это не страшно, придется всего-то посидеть дома пару дней.

Что касается Ландау, милая, думаю его надо воспринимать немного более серьезно, чем ты. Конечно, ты права, что он поступает по-ребячески, и то, что ты говоришь о его “сердце”, тем более правильно. Но все это не мешают тому, чтобы воспринимать его идеи (и не только в физике, но и в жизни) как интересные и важные. Я конечно не говорю, что я всегда с ним согласен, но его идеи новы и зачастую необходимы. Многие люди возражают ему по-глупому потому что он их злит (что, как сам Дау утверждает, является его основным занятием, или, по крайней мере, целью). Они переносят обсуждение из теоретической плоскости в практическую, и дают ему понять как мал его опыт в жизненных ситуациях, и особенно в любовных делах. Они говорят многое (что очень легко), что для Дау неприятно. Конечно, это их право, как способ защиты, но это не отвечает на его аргументы.

Должно быть, твоя новогодняя ночь была великолепной. Да, я думаю, никто не может остаться серьезным, когда ты веселишься. […]

11 января.

Прошлой ночью у меня была высокая температура, и я был вынужден отложить это письмо. Но сегодня утром я чувствую себя легко и радостно, хотя передо мной стоит задача написать неприятное письмо. Слушала ли ты когда-нибудь о таком физике, Гвидо Бек? Он теоретик, когда-то был ассистентом у Гейзенберга, а сейчас в Кембридже. *

Он никогда не был умным физиком. Но сейчас Паули получил от него полностью бессмысленную статью, так что мы встревожились, не произошло ли с ним чего. И вот, я должен написать в Кембридж**. Правда странно? […]

Сегодня Малыш и Ева приезжают в Цюрих. Как жаль, что я не могу пойти с ними куда-нибудь. Но после обеда они зайдут ко мне вместе с Ландау. Пожалуйста, не ревнуй, все будет в рамках приличия.

Ура, мы увидим друг друга через 48 дней! Целую,

Твой Руди.

12 января

[…]

Ева и Малыш приходили вчера вечером. Но вечером у меня опять была высокая температура, и я никуда не годился. Сегодня они снова придут.

Между прочим, говорил я тебе, что планировал написать статью с Ландау и Фоком? Я начал ее в Ленинграде с Фоком, но когда Дау приехал в Цюрих, у него было столько идей относительно связанных с этим предметом, что пришлось начать заново. Мы с Ландау работали над гораздо более общей статьей, в которая старая тема с Фоком была лишь небольшим отступлением.*** Конечно, по практическим причинам нам с Дау пришлось работать без Фока. Мы ему написали, что работу трех авторов придется забросить. Теперь пришел его очень сердитый ответ. Он действует как будто бы мы украли одну из его идей (разумеется, это не так: первая идея пришла мне и ему в голову совершенно независимо, а о всех развитиях с Ландау он и мечтать не мог). Я написал ему снова. Мне хотелось прийти к согласию, и если он действительно обижен мне было бы очень жалко, поскольку он очень хороший человек.****

Я так жду, дорогая, твоего письма с лекцией о “приключениях”! Целую тебя. Ведь в поцелуе через письма инфекция не передается, не так ли?

Твой Руди






===============================================
Примечания:

* Гвидо Бек (1903-1988) родился в еврейской семье в Австро-Венгрии (ныне Чехия). Изучал физику в Вене и получил докторскую степень в 1925 году под руководством Ханса Тирринга. В 1928 году он работал в Лейпциге в качестве ассистента Вернера Гейзенберга. Вскоре, из-за взлета нацизма, ему пришлось покинуть Германию. До 1935 года он работал в Кембридже с Эрнестом Резерфордом.

В 1935 году Бек был приглашен на работу в Советский Союз заведующим Институтом физики Одесского университета Е. А. Кирилловым. В Одесском университете Бек возглавлял кафедру теоретической физики и преподавал курс теоретической физики на немецком языке; лекции переводились на украинский язык ассистентом Ю.Г. Векштейном В 1936-1937 гг. Бек возглавлял кафедру теоретической механики при Институте инженеров водного транспорта в Одессе. Четверо его одесских студентов — В. В. Маляров, М. М. Альперин, Г. В. Скроцкий и П. Е. Немировский -- стали профессорами в Одессе и Москве.

В 1937 году Гвидо Бек переехал во Францию, где он был заключен в тюрьму во время Второй мировой войны. В 1941 году он бежал в Португалию, а в 1943 году эмигрировал в Аргентину.

В Аргентине он сыграл важную роль в подготовке нескольких аргентинских физиков, в том числе Хосе Антонио Бальсейро, и оказал глубокое влияние на развитие физики в Аргентине. Он переехал еще раз, на этот раз в Бразилию, в 1951 году, где его влияние на развитие физики было также велико.

** Имеется в виду статья Бека в Naturwissenschaften в 1930 году. Позднее Ландау показал, что статья Бека была основана на неправильном предположении, и опубликовал в том же журнале свои доводы и поправки.

*** Статья вышла в 1931 г. в Z. Physik.

****Вскоре после статьи Ландау и Пайерлса, в 1931 году, статья Фока, написанная в соавторстве с П. Йорданом, была опубликована в Z. Physik.