?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Рукопись, которой не было. 2.
traveller2
Рукопись, которой не было. Война
(Начало см. https://traveller2.livejournal.com/515051.html)

Первая часть четвертой главы. Четвертая глава будет самой “технической”. Мне важно знать, не скучно ли, не длинно ли, и вообще нужно ли?

✷ Письмо Жене от Руди, написанное по-русски. Интересно, что отправлено оно из города Остров, Псковской области. Как Руди туда попал — не знаю.



Рукопись, которой не было
Евгения Каннегисер — леди Пайерлс


М. Шифман

Начало войны

1 сентября 1939 года Германия напала на Польшу. Премьер-министром тогда был Невиль Чемберлен, сторонник умиротворения Германии. Ради этого “умиротворения” он пошел на позорное соглашение с Гитлером в Мюнхене в 1938, отдав ему Чехословакию на растерзание. 30 сентября газеты сообщили о подписании. Нa всю первую страницу — фотография радостного Чемберлена у входа в правительственную резиденцию вещающего: “I returned from Germany bringing peace with honour. I believe it is peace for our time”.

Как всегда по вечерам за ужином, мы с Руди обменивались впечатлениями от прошедшего дня. Руди, очень расстроенный, кажется даже подавленный, произнес: “Какое ужасное соглашение, Женя. Мы открыли Гитлеру дорогу в Европу. Думаю, не пройдет и года как придется дорого заплатить за эту трагическую ошибку.”

Руди слегка ошибся: всего 11 месяцев спустя Чемберлен предъявил Гитлеру ультиматум — либо немедленно вывести немецкие войска из Польши, либо оказаться в состоянии войны с Британией. Разумеется, ультиматум был проигнорирован. 3 сентября мы все сидели за столом в напряженном ожидании, когда радио сообщило об объявлении войны. Мы не сразу осознали полный масштаб этого события. Изменения происходили постепенно.

Руди и я превратились в “граждан враждебного государства”, с вытекающими отсюда последствиями: например, нам запретили иметь автомобиль. Пришлось его продать. Еще в мае 1938 года, когда тучи только сгущались, как-то за ужином Руди сказал, что режим в Германии ему отвратителен, и он хочет отказаться от немецкого гражданства и получить британское. “А ты что думаешь?” — спросил он меня. Советского паспорта у меня уже давно не было. Я поддержала его идею, мы вместе заполнили документы и отправили прошение.

То, что война неизбежна, было ясно уже летом 1939. К этому времени дети подросли, и я стала подумывать о работе. Разрешение на работу в Англии у меня было, но иметь разрешение и найти работу — далеко не одно и то же. “Когда начнется война потребуются медсестры,” осенило меня,
“а ведь 10 лет назад в университете я прошла полный курс по этому предмету и отлично сдала экзамены.” С этой мыслью отправилась в близлежащий госпиталь. Меня принял заведующий отделением скорой помощи, внимательно выслушал и сказал: “Ваше желание очень похвально. К сожалению, медицинские свидетельства, полученные в России, мы не признаем. Если вы действительно хотите работать медсестрой, вам нужно окончить курс в нашей стране. Кстати, в нашем госпитале Святого Иоанна Иерусалимского мы готовим медсестер по специальности первая помощь раненным. Хотите?”



В августе я сдала выпускные экзамены, причем (что неудивительно) лучше всех в своей группе. Мне предложили продолжить обучение в школе Британского красного креста. К этому времени уже шла война, но военные действия велись вяло, раненные еще почти не поступали, и я согласилась. В декабре я окончила и этот курс, и устроилась на работу в госпиталь. Я проработала там два самых тяжелых года. Потом, когда поток раненных снова уменьшился, мне пришлось сменить профессию.

Настроение у Руди было мягко говоря неважное. Он не хотел оставаться в стороне во время войны с ненавистным ему гитлеровским режимом. Физфак Бирмингемского университета получил секретное задание — в скорейшие сроки завершить разработку радаров. Декан физфака Марк Олифант, с которым Руди был дружен, стал руководителем проекта. Вы спросите, как же Руди узнал о теме секретного заказа. Да очень просто. Марк подошел к Руди и как бы невзначай спросил: “Если бы перед вами стала задача решить уравнения Максвелла в полости имеющей вид полусферы с проводящей поверхностью, что бы вы делали?” Руди мгновенно понял откуда возникла эта задача, и на следующий день передал ее решение Олифанту.

Естественно, что через несколько дней, после колебаний, Руди попросился в его группу, но, увы, ему отказали — у него не было допуска. Его не взяли даже в гражданскую оборону! Он был очень расстроен. Очень. Чуть позже у входа на физфак поставили охрану, пропускавшую только владельцев спецразрешений. Руди пришлось переехать во временное здание.

В это время начались первые налеты немецкой авиации. Как правило, бомбардировщики прилетали по ночам. По распоряжению правительства ввели обязательное затемнение и организовали Вспомогательные пожарные бригады. Их задачей было тушение зажигалок и ликвидация завалов в разбомбленных кварталах. Вот в такую бригаду Руди и записался. Ему выдали форму, пожарную каску и топор; каждую вторую ночь он отправлялся на дежурство.

Школу, в которую ходили Габи и Рони, преобразовали в интернат и перевели в сельскую местность, примерно в 50 милях к северо-востоку от Бирмингема. Это была мера предосторожности: немецкая авиация бомбила в основном большие промышленные города, такие как Бирмингем.
Габи было 6 лет, а Рони всего 4. Однажды мы приехали навестить их и увидели рыдающую девочку возраста Рони, которая никак не хотела отпустить своих родителей. Ее родители уехали с тяжелым сердцем, а она не могла остановить слезы, размазывая их по щекам.

— Почему ты плачешь, Ани, спросила ее воспитательница.

— Я не хочу чай с молоком, я хочу какао!

Я не знала, как Габи и Рони справятся в интернате, но по крайней мере в душе отлегло оттого, что они оказались в относительной безопасности.

До сих пор иногда во сне меня мучает врезавшийся в память эпизод из тех лет. Я вижу его совершенно ясно как будто кадры старой кинохроники бегут по экрану. Я бегу по улице в бомбоубежище, где-то позади рвущиеся бомбы, справа и слева развалины разрушенных домов в огне, осколки стекла, битый кирпич… взрывы зенитных снарядов. Когда я наконец добралась до бомбоубежища, немецкие бомбардировщики уже развернулись в сторону моря, люди потянулись наверх. В этот момент подъехал грузовичок с надписью “Cadbury” на борту. Шоколадная фабрика “Cadbury” располагалась в четырех-пяти кварталах к югу. Из грузовичка вышли две девушки в железных касках: они привезли теплое какао и раздавали его всем желающим.

В феврале 1940 года мы получили британские паспорта, но допуска к секретным работам у Руди по-прежнему не было. Автомобиль разрешили. Впрочем, бензин продавался только по карточкам, в ограниченном количестве, так же как продукты и одежда. “Ограниченного количества бензина” хватало только на то, чтобы навестить детей в интернате примерно раз в три недели.

Некоторые коллеги Руди вдруг “исчезли”. Все понимали, что они были отозваны из университета либо в армию, либо для оборонных проектов. Руди утешал себя тем, что помимо своих курсов, читает и их лекции. Слабое утешение. В свободное от лекций время Руди вернулся к ядерной физике — занятие которой он считал завлекательным, хотя и чисто академическим.

Кто же тогда мог предвидеть, что в конце февраля 1940 года произойдет событие, которое не только на долгие годы изменит нашу судьбу, но и окажет драматическое влияние на весь ход мировой истории!

Лиз Майтнер и Отто Фриш

Мое перо вывело “Однажды в дождливое утро в кабинет Руди в университете зашел его давний друг и коллега Отто Фриш”, но я вовремя спохватилась, осознав, что без небольшого предисловия все дальнейшие будет непонятно. Итак, мне придется вернуться на на пару лет назад.

Честно скажу, хотя я и окончила физфак ЛГУ, а мой муж — профессиональный физик, и на протяжении многих лет я слушала его беседы с коллегами за ужином в нашем доме (а кое-что о физике он рассказал мне сам), мои знания современной физики поверхностны и отрывочны. Поэтому на следующей странице или двух возможны ошибки, хотя историю ниже я слышала много раз от непосредственных участников и в разных компаниях.

Еще когда мы были в Риме в 1933, году Энрико Ферми говорил о том к каким интересным находкам может привести облучении тяжелых ядер нейтронами. Он занялся этими экспериментами перед нашим отъездом. В 1934 году Лиз Мейтнер, работавшая тогда в Институте Кайзера Вильгельма в Берлине, уговорила своего давнего коллегу, известного химика Отто Гана, организовать в институте группу для нейтронного облучения урана и изучению получаемых продуктов. Мейтнер, Ган и Штрассманн (Фриц Штрассманн — молодой ассистент Гана) быстро повторили эксперименты Ферми и пошли дальше. До 1938 года общепринятой была идея, что нейтроны, проникая в тяжелое ядро, удерживаются им в “неволе”, давая жизнь еще более тяжелым ядрам доселе не известным. Обобщенно их называют транс-уранами. Именно так думал Ферми после экспериментов в Риме в 1934 году. К 1938 году Мейтнер, Ган и Штрассманн опубликовали десяток статей подтверждавших транс-урановую гипотезу.

И тем не менее, что-то беспокоило Лиз. После облучения урановой мишени в продуктах попадались химические элементы легче урана, происхождение которых она не могла понять. В начале июля 1938 года (запомните эту дату) Отто Хан сообщил Лиз, что вновь тщательно проанализировал продукты предыдущего эксперимента и нашел в них три вещества химически ведущие себя как радий (атомный номер 88) — на четыре атомных единицы ниже урана.

— Я решил провести новый анализ после того как неделю назад получил письмо от Ирен Кюри и Павла Савича, которые тоже упоминают радий.

Лиз не успела ответить ему тут же. В тот день ее мучили другие мысли.

Еще в 1937 году в Германии году был принят закон “О принципах руководства”, согласно которому Институт Кайзера Вильгельма переходил в государственную собственность, со всеми вытекающими. Немногие еще оставшиеся в Институте евреи были изгнаны, Лиз осталась последней. Ее спасало (увы, ненадолго) то, что она была не немецкой, а австрийской гражданкой.

В марте 1938 года, произошел аншлюс, Гитлер проглотил Австрию, и все австрийцы автоматически стали немецкими гражданами. Положение Лиз Мейтнер буквально за день стало катастрофическим. Досье Майтнер попало на рассмотрение Генриху Гиммлеру, который начертал: “Уволить, но из Германии не выпускать… Крайне нежелательно, чтобы известные евреи покидали Германию; они не должны иметь возможность рассказать заграницей о своем отношении к Германии.” Лиз узнала об этом в июне 1938. Ей грозил концлагерь. Теперь уже ни о какой легальной эмиграции не могло быть и речи.

Когда о беде, в которую попала Лиз, узнал Нильс Бор, он немедленно позвонил своему голландскому коллеге Дирку Костеру. “Что мы можем сделать для Лиз?” Костер немедленно занялся ее въездной визой в Голландию. Солидарность честных людей… Без разрешение на выезд, ей предстояло пересечь границу Германии нелегально. В Берлине в задуманный побег были посвящены (кроме Лиз) только Отто Ган и научный консультант издательства Шпрингер Пауль Розбауд. Секретный характер предстоящего лишь усиливал нервное напряжение Лиз.

Костер приехал в Берлин в понедельник вечером. Во вторник 12 июля Мейтнер пришла в институт рано. Ган рассказал ей о деталях плана Костера. Гану нужно было встретиться с ним лично, но перед уходом он попросил Лиз не выходить из института до позднего вечера. “Фрейлен Майтнер, — сказал он, — возьмите это брильянтовое кольцо. Когда-то оно принадлежало моей матери. Если понадобится подкупить пограничников, используйте его.”

На следующий день Розбауд отвез Лиз на берлинский вокзал. В последние минуты уже на перроне страх парализовал Лиз. Она вцепилась в Розбауда и умоляла его отвезти ее домой. Розбауд отказался. Костер ждал Лиз в поезде; они поздоровались, как будто встретились случайно. В поездке не произошло ничего примечательного. Когда они приблизились к голландская границе Лиз занервничала, но пересечение границы прошло без инцидентов.

В 6 вечера они были в Гронингене. Впервые за несколько месяцев Лиз смогла думать о чем-либо, кроме побега. Облегчение от удачного побега перешло в шок. В шестьдесят лет — жизнь с нуля. Вырвана с корнем из привычной жизни, оторвана от работы, друзей, родного языка, каких-либо источников дохода. Лиз стала лицом без гражданства, без паспорта, без крыши над головой, совершенно одна. Семьи у нее не было.

Лиз написала Гану, что она в безопасности. “Господин профессор доктор Ган, мне кажется, что в сложившейся ситуации, когда мы не понимаем происхождение легких ядер, не стоит публиковать наш последний результат до тех пор, пока абсолютно все не станет ясно.” Ган попросил Штрассманна подготовить новую серию экспериментов.

Вскоре Лиз перебралась в Швецию и там Карл Сигбан, директор Нобелевского института экспериментальной физики, Нобелевский лауреат 1924 года, взял ее в свой институт. Что значит взял? Он дал ей место для лаборатории, однако не выделил ни сотрудников, ни оборудования, ни средств на проведение исследований. И самое главное, никакой зарплаты. Ни гроша. Как и предвидела Лиз, жизнь надо было начинать сначала…

От депрессии Лиз спасали лишь письма Гана, который, вместе со Штрассманном, продолжал эксперименты в Берлине. Отто советовался с Лиз, обсуждал с ней новые результаты, и спрашивал ее мнение по ключевым вопросам. Сотрудничество с Ганом шло в том же ритме, как и до ее побега из в Берлина. В ноябре 1938 года Отто Ган тайно встретился с Лиз Майтнер в Копенгагене, где они наметили и обсудили последующие измерения.

Обычно рождественские каникулы Лиз проводила в Берлине со своим племянником Отто Фришем. Мать Фриша (сестра Лиз) была известной пианисткой. Так же как и Лиз, он был родом из Вены. Любимый город, в который они не могли вернуться… Нильс Бор приютил его в своем институте в Копенгагене. В этом году в первый раз за много лет они не могли встретиться в Берлине и решили провести каникулы в маленьком шведском городке Кунгалв недалеко от Гетенбурга.

Фриш приехал в Кунгалв за пару дней до рождества поздно вечером. Утром, выйдя из комнаты и направляясь на завтрак, он увидел Лиз, погруженной в чтение письма от Гана. Видно было, что она озабочена, мысли ее витали далеко. Лиз даже не обняла и не выслушала племянника. Первом делом она вручила ему письмо.

Содержание его было настолько поразительным, что Фриш не поверил своим глазам и перечитал еще раз. Ган писал что три вещества, которые по химическим показаниям они ранее считали радием, скорее всего являются изотопами бария. Но барий не просто слегка легче урана, его атомный номер 56, почти вдвoe легче!

—Ошибка?

— Нет, Отто, Ган и Штрассманн слишком хорошие химики, чтобы допустить такую ошибку.

— Но откуда барий после облучения урана нейтронами? Откуда?

В задумчивости они разошлись. Беседа вскоре продолжилась в заснеженном лесу — Отто на лыжах, Лиз поспевала рядом. Слово за слово, вспомнили о докладах Бора, в которых он рисовал ядро в форме капельки жидкости. А что если нейтрон, попадая в ядро, не застревает в нем, а делит эту каплю на две части? Возможно ли это? Отто и Лиз, присев на ствол упавшего дерева, прикинули на клочке бумаги энергетический баланс: все сходилось. Электрическое расталкивание протонов почти компенсировало поверхностную энергию ядра, поэтому даже относительно слабый “шлепок”, полученный от нейтрона, мог расщепить ядро урана на две или даже три части. Более того, Лиз помнила на память формулу для масс ядер — тут же в лесу они сосчитали энергию, выделяемую в этом процессе. Лиз и Отто переглянулись друг с другом — энергия была огромна.

Через пару дней Фриш уехал в Копенгаген, чтобы сообщить — как ему не терпелось! — о находке Бору, который вот-вот должен был отплыть в Америку. У Бора нашлось всего несколько свободных минут, но не прошло и минуты, как он ударил себя ладонью по лбу, воскликнув: “Какие же мы идиоты! Потрясающе! Именно так и должно быть. Ваша заметка с Лиз уже готова?” Фриш ответил, что они начинают писать статью, а Бор обещал никому ничего не говорить пока статья не будет готова. С этими словами он сел в такси и отправился в порт, чтобы не опоздать на лайнер.

Дальше события развивались стремительно. Лиз в Стокгольме проверила все расчеты заново. 6 января 1939 года Ган и Штрассманн опубликовали в немецком журнале Naturwissenschaften статью, в который сообщили об обнаружили бария после облучения урана. Лиз в авторах не было, хотя это был лишь последний шаг в многолетней совместной работе трех авторов. Неизвестно, что она думала в тот момент. Сказать что я бы на ее месте была расстроена — ничего не сказать. Позднее Ган говорил, что если бы Майтнер и была включена в авторы, ее бы все равно выбросили в редакции журнала.

Джордж Плачек в Копенгагене убедил Фриша, что их — Лиз и Отто — статья сильно выиграет от наблюдения быстро движущихся фрагментов урана. Эксперименты тогда делались за несколько дней, не чета нынешним временам. За два дня Фриш собрал установку, провел замеры и действительно обнаружил нужные фрагменты.
Еще несколько дней заняло согласование статьи по телефону. 14 января статья Фриш-Майтнер ушла по почте в Лондон, в журнал “Nature”, где была получена 16 января, но опубликована с большим опозданием, только 11 февраля (1939 года). Перед отправкой Фриш спросил у американского биолога, оказавшегося в Институте: “Каким словом вы называете деление амебы?” “Fission”. “Замечательно, именно то, что мне надо. Теперь у физиков будет свой fission”.

В напряжении и суете двух-трех недель на рубеже 38/39 Фриш и Майтнер упустили один очень важный момент, который всплыл чуть позже. После семинара в Институте Бора в Копенгагене Христиан Мëллер, ассистент Бора, подошел к Фришу и спросил: “Не думаете ли вы, доктор Фриш, что фрагменты деления урана — “горячие” и несут достаточно энергии, чтобы испустить из себя один-два нейтрона, которые могли бы вызвать последующие акты деления? Пойдет цепная реакция…”

Так впервые замаячило видéние бомбы. Всех успокоил Бор. “Вторичные нейтроны от осколков слишком медленны, чтобы вызвать деление в природном уране, на 99% состоящем из урана-238. Они могли бы вызвать деление урана-235, но его слишком мало.” Бор был совершенно прав, но он не учел одного обстоятельства: беспрецендентных усилий и изобретательности физиков и инженеров, собравшихся в Лос Аламосе — американцев и европейцев, изгнанных Гитлером из горящей в огне войны Европы. Ими двигало общее чувство: не допустить мирового господства нацистской Германии. Ими двигал страх, что армия Третьего Рейха первой овладеет ядерным оружием.

В ноябре 1945 года, через полгода после разгрома Германии, Королевская Академия наук Швеции объявила о Нобелевской премии по химии 1944 года. Премия была присуждена Отто Гану “за открытие деления тяжелых ядер”. Нильс Бор был возмущен тем, что Лиз Майснер обошли стороной, и послал письмо в Нобелевский комитет, в котором выразил несогласие с таким решением. Я знаю, что и другие уважаемые физики высшего калибра писали в Стокгольм. Ничего не помогло. Говорят, что в то время Нобелевский комитет был про-немецким. Не знаю, было ли так на самом деле, или это злые языки.

Вскоре Руди получил письмо от Лиз. “Конечно, Ган полностью заслужил Нобелевскую премию по химии, — писала она. — В этом нет никаких сомнений. Но я считаю, что Отто Фриш и я внесли кое-что значительное в понимание деления урана — как оно происходит и что в этом процессе выделяется огромная энергия. Эти аспекты были очень далеки от Гана.”

Опять забежала вперед. Мысли скачут быстрее рук…

Меморандум

Зима 1940 года выдалась суровой. Еще в декабре, когда я ходила на курсы Красного креста, температура упала ниже нуля, а в январе выпадали дни, когда термометр показывал –18℃. В нашем доме на Calthorpe Road было холодно. Зимнее отопление в старых английских домах как правило в плачевном состоянии. Зимы обычно мягкие, и они как-то перебиваются. Но ведь иногда зимой бывает и холодно. После начала войны ввели талоны на топливо. В нашем доме стало еще холоднее, чем обычно. Поскольку дети были в интернате, мы выбрали две комнаты, которые прогревали до сносной температуры. Как-то мы пригласили на ужин Сергея Коновалова, профессора русского языка и советской экономики в Оксфордском университете. Сам себя он называл Серж. Когда разразилась революция, ему было 18 лет. Года через полтора-два он покинул Россию, несколько лет жил в Праге, потом в Берлине и в конце-концов осел в Англии. Разговор зашел о том, почему в Германии зимой дома тепло, а в Англии нет. “Вы ничего не понимаете, — заметил он — совершенно разные концепции. Немецкий мужчина ложится в постель с женщиной, а англичанин с теплой грелкой!” Наверное, так он пытался пошутить. Серж писал трогательные книги о русской прозе и поэзии 19-го века. Он подрабатывал преподаванием в Бирмингеме, и когда уроки затягивались допоздна, ночевал у нас.

Работа в госпитале была изнурительной. Особенно тяжелы были ночные смены. Именно ночью, после налетов немецкой авиации, привозили свежих раненных. К утру поступали те, кого удалось извлечь из завалов. Стоны, кровь, искореженные тела… Я привыкла смотреть на смерть, могла почти точно определить, кто из новичков не дотянет до следующей ночи. Иногда, в сверхурочное время, нас (меня и других медсестер) возили в убежища для потерявших жилье… Многих приютили в своих домах жители Бирмингема.

Марк Олифант время от времени по-прежнему задавал Руди вопросы об электромагнитных волнах в очень коротком диапазоне. Руди с удовольствием делал вычисления, и через два-три дня сообщал Олифанту полученные результаты. Но дальше этого дело не шло.

Руди все больше втягивался в физику, связанную с делением урана. В январе он получил письмо из Парижа от Перрена, который писал о вычисления критического размера. Тогда в этом вопросе еще не было специалистов. Делением ядер занималась горстка людей, и ошибки делали все. За ужином Руди сказал мне, что попробует исправить Перрена. Он написал короткую заметку, но в журнал не отправил. Его мучила мысль не поможет ли его скромный результат немцам в развитии ядерного оружия. Вернер Гейзенберг, отец-основатель квантовой механики, подозрительно исчез со сцены с самого начала войны.

О публикациях Гана, Майтнер и Фриша Руди знал из первых рук. Фриш приехал в Бирмингем в июле 1939 года. В бытовых делах Отто был совершенно оторван от жизни. Он не обращал внимания на бытовые удобства (точнее, неудобства), не читал газет и не слушал радио. Новости до него доходили в изложении коллег. Вскоре после семинара в Копенгагене, на котором обсуждалась его работа с Лиз Майтнер, Джордж Плачек обронил: “Скоро здесь будет Гитлер. Ему даже не придется воевать. Он просто позвонит датскому королю и попросит его приготовиться к приему немецких солдат”. Эта была жестокая шутка, но она заставила Фриша задуматься о будущем.

В поисках новой работы подальше от Гитлера Фриш приехал в Англию. Лучшее, что ему удалось найти, да и то с помощью Марка Олифанта — преподавание на младших курсах в Бирмингеме. Его взяли лектором-почасовиком на один год. Но выбирать не приходилось. Началась война. Вернуться к Бору в Копенгаген Фриш не мог.

Итак, в феврале 1940 года Руди зашел в кабинет Фриша со своей неотосланной рукописью в руках. Они вместе пробежали ее глазами. “Я не вижу ничего, что могло бы быть причиной отложить публикацию, профессор Пайерлс, — сказал Отто, — ведь Бор показал, что атомная бомба нереализуема. Потребуются тонны урана, но даже и в этом случае ее размер будет таким большим, что цепная реакция затухнет. Отправляйте в журнал.”

Спустя несколько дней, Фриш заглянул в кабинет Руди и спросил: “А что если рассмотреть не вообще уран, а только его изотоп, уран-235?”

Много позднее, после разгрома Германии, стало известно, что министр вооружений в правительстве Гитлера создал урановую группу 1 сентября 1939, в тот же день, когда началась вторая мировая война. Две недели спустя Гейзенберг был назначен руководителем ядерной программы Третьего Рейха.

*****

Работа заняла всего несколько дней. Так часто бывает, когда вдруг открывается новый горизонт. Все элементы мозаики, хранимые в глубине сознания, вдруг соединяются в единую целостную картину. Вот и последняя страница вычислений. Фриш написал крупными буквами: “Критическая масса для урана-235 около 600 грамм” и обвел жирной рамкой. Руди и Отто переглянулись, ошеломленные, и застыли. Полкило вместо тонны! (В 1942 году американцы точнее измерили силу взаимодействия нейтронов с ядрами урана-235 и уточнили критическую массу для урана-235. Она подросла до нескольких килограмм). Потом они быстро сосчитали общее выделение энергии, и опять переглянулись в страхе перед разрушительной силой, открывшейся перед ними.

“Даже если постройка завода по разделению изотопов будет стоить столько же, сколько один броненосец, для того чтобы покончить с войной раз и навсегда, это нужно сделать. И не дай бог в Германии это сделают раньше нас. Следует немедленно проинформировать британское правительство,” — подвел итог Руди.

Они решили написать докладную записку, причем постараться сохранить ее содержание в тайне, чтобы ни один результат, ни даже одно предложение, не дошли бы до физиков, оставшихся под Гитлером. К середине марта был готов меморандум, который ныне известен как Меморандум Фриша-Пайерлса. Его можно найти в любом учебнике по истории физики, начинается он так:

Меморандум: О возможности создания “супер-бомбы” основанной на ядерной цепной реакции в уране, Отто Фриш и Рудольф Пайерлс

Возможность создания “супер-бомбы” основанной на ядерной цепной реакции в уране обсуждалась много раз с неизменным выводом, что такая бомба невозможна. В этом документе мы хотим предложить и обсудить один вариант который был пропущен ранее. Природный уран состоит из двух изотопов; ниже речь пойдет лишь он одном из них, уране-235, содержание которого в природном уране составляет 0,7%. […]

При выполнении всех вышеприведенных условий, согласно нашим вычислениям (см. вторую техническую часть меморандума) критический радиус уранового заряда около двух сантиметров, а критическая масса около 600 грамм. Выделение энергии при взрыве пятикилограммовой бомбы эквивалентно взрыву нескольких тысяч тонн динамита. […]


Вдобавок к разрушительному эффекту ядерного взрыва, следует упомянуть о в высшей степени радиоактивных осколках деления. Излучение этих осколков будет оставаться смертельным для живых существ еще долгое время после взрыва. Оценка воздействия этого излучения на людей сейчас довольно неопределенная, поскольку трудно сказать, что произойдет с радиоактивным материалом после взрыва. Эффективная защита вряд ли возможна. […]

Из-за распространения радиоактивных веществ с ветром бомба, вероятно, не может быть использована без поражения большого числа гражданских лиц, и это может сделать ее непригодной в качестве оружия для использования этой страной. Если исходить из предположения, что Германия обладает или будет обладать этим оружием, следует понимать, что нет эффективных убежищ, которые могли бы использоваться в больших масштабах. Самым эффективным ответом было сдерживание Германии встречной угрозой — подобной бомбой. Поэтому нам кажется важным начать производство как можно быстрее, даже если она (супер-бомба) и не будет рассматриваться в качестве оружия нападения. […]

*****

Отто и Руди не могли доверить этот документ секретарше. Поэтому Руди сам перепечатал его на пишущей машинке, стоявшей у нас дома, в двух экземплярах — первый и еще один экземпляр через копирку. Как переправить этот документ в правительство, чтобы оно не затерялось в канцелярии, оставалось загадкой. В конце концов Руди передал его Олифанту, который торжественно обещал найти наверху подходящего человека.

После этого напряжение спало, Руди вздохнул с облегчением.

— Женя, я так устал, давай съездим в Аттингем Парк, заберем детей из интерната на несколько дней, ты возьмешь отпуск, и мы побудем все вместе, дома.

— Руди, но ведь совсем скоро пасхальные каникулы, они и так приедут.

— Мне нужны эти несколько дней, чтобы прийти в себя. К пасхальным каникулам поднакопим бензина и поедем с детьми в путешествие по Англии. А сейчас просто все вместе проведем три дня дома, и не будем включать радио…

Ответ из правительства пришел странным образом. Марк поймал Руди в университетском коридоре и сказал: “В правительстве очень благодарны вам за ваш меморандум, но вы должны понять, что далее работа будет продолжена другими, ни вы ни Отто не смогут в ней участвовать.”

Это было настолько глупо, что даже не смешно. Посоветовавшись с Отто, Руди решил написать письмо, даже не зная, кому его адресовать.

“Уважаемые господа!

Вопросы, которые доктор Фриш и я подняли в нашем меморандуме, будут обсуждаться без нас. При нормальных обстоятельствах я бы даже и не подумал вмешиваться в ход событий, но, в виду важности данной тематики, не могу себе позволить роскошь остаться в стороне.

В настоящее время вопросы связанные с супер-бомбой кажутся срочными. Если мы будем исключены из обсуждений, задержки неизбежны. Последние недели мы работали над деталями физических проблем, возникающих в процессе, и уже сейчас знаем ответы на ряд возражений, которые несомненно всплывут при обсуждении.

Помимо всего прочего, доктор Фриш — один из открывателей деления ядер и является несомненно первым экспертом в этой области. В государственных интересах допустить его к работе как можно скорее.

Разумеется, абсолютная секретность — необходимое условие продолжения работы. Тут не может быть двух мнений. Я не думаю, однако, что наше исключение из развития нашей собственной идеи может помочь этой цели.

Мне тяжело писать это письмо, но по крайней мере оно снимает с меня ответственность за дальнейшие задержки, вызваные потерей времени на рассмотрение вопросов, ответы на которые мы уже знаем.

Рудольф Пайерлс,

22 апреля 1940 г. “


Еще до этого письма я пригласила Отто перебраться из пансиона к нам домой. Две детские спальни были свободны. Все равно, они (Отто и Руди) проводили все время вместе, зачастую не только днем, но и ночью. Фриш был поражен тем, что я говорю по-английски бойко, но без артиклей. “Раньше, — сказал он, — я думал, что артикли необходимы в английском языке, но теперь вижу, что ошибался”.

Я научила его тому, что бриться надо каждый день, а после мытья посуды, сразу же ее вытирать. Объяснила, что из-за всеобщего затемнения не стоит выходить из дома в безлунные ночи без крайней необходимости: вероятность столкновения с фонарными столбами или с машиной с выключенными фарами была весьма высока. В это время с нами жила также Нина Пайерлс, жена Альфреда, брата Руди. Я забыла, как эта степень родства называется по-русски, если она вообще как-то называется. У нее была странная привычка поджаривать тосты на завтрак над огнем газовой горелки, называя этот процесс “копчением”. На предостережения типа “уже дым идет” она не реагировала, и только когда мы начинали кричать “горит, горит”, она вынимала тост, минуту-две любовалась результатом, а потом съедала его, включая обугленную корочку.

Фриш прожил с нами четыре месяца, и за это время мы очень сдружились. Единственное, что меня слегка огорчало, что с Отто Руди говорил по-немецки, а со мной по-русски. Немецкий я так и не осилила. Впрочем, обычно, когда я входила в комнату, они прекращали научные разговоры и переходили на английский. По воскресеньям мы выбирались на долгие прогулки в сельской местности. На поезде добирались до какой-нибудь деревушки на холме, а домой возвращались из другой деревни. Маршрут всегда составлял Руди. Однажды на воскресенье выпало мое дежурство в госпитале, и мы решили перенести прогулку на понедельник, рассчитывая остановиться на ночь в сельском трактире. Но хозяин трактира отказался нас принять. По видимому, ему показалась подозрительной немецкий акцент. Трактир был пуст, и по закону он был обязан разместить нас на ночь, но стоило ли с ним спорить? В местном пабе мы заметили полицейского и спросили его нельзя ли нам переночевать в тюремной камере. “Нет, — ответил он с возмущением, — вы же не преступники. У меня есть знакомый, он сдает комнаты”. Знакомый сидел за соседним столом с кружкой пива и подтвердил, что они сдают комнату. “Но я должен спросить жену. Сейчас я пока останусь в баре, а когда пойду домой, идите за мной.” Несмотря на будний вечер, непонятно почему, в баре действительно было необычно много людей. Никто не расходился.

Включили радио, все разговоры смолкли, и мы услышали ту самую знаменитую речь Черчиля:

“Мне нечего предложить, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота. Перед нами тяжелейшие испытания. Перед нами много, много долгих месяцев борьбы и страданий. Вы спрашиваете, какова наша политика? Могу сказать: вести войну, на море, на земле и в воздухе, всеми силами, которые может дать нам Бог; вести войну против чудовищной тирании, беспрецедентной в истории человеческих преступлений. Это наша политика. Вы спрашиваете, какова наша цель? Я могу ответить одним словом: победа, победа любой ценой, победа, несмотря на весь ужас, победа, сколь бы длинным и тяжелым ни был путь; ибо без победы мы не выживем.”

Было 13 мая 1940 года, прошло три дня с момента назначения Черчиля премьер-министром.



*****************************************

Некоторые фотографии, которых в книге не будет :(









✷ Лиз Майтнер








✷ Отто Фриш




  • 1
fascinating... please go on.

Великолепно!!! Слог очень легкий, читается с удовольствием, невозможно оторваться, хотя и знаю эти события почти наизусть:))

Несколько поправок:
- Ферми, по-моему, Энрико, а не Энрике;
- пропущена запятая после обращения: Отто, Ган и Штрассман очень хорошие химики...
- министр амуниции -> министр вооружений, наверное. По крайней мере, в русском языке должность Шпеера называют именно так.

Spasibo, вы правы. По-русски надо писать "министр вооружений". Спасибо, исправлю.

Вы делаете большое дело. и делаете его хорошо. Удачи.

Еще опечатка, в словах полицейского в пабе: "... вы е НЕ преступники"

В меморандуме несколько пропущенных запятых, одна из них - в заголовке.

Спасибо. Исправлю.

Очень интересно!

Спасибо, это очень интересно и круто.

“Нет, — ответил он с возмущением, — вы же преступники. У меня есть знакомый, он сдает комнаты”.

Наверное, НЕ преступники

Да, спасибо, вы правы.

эх, Женечка, не все так просто было в Мюнхене...

Очень интересно.

Читается не отрываясь, очень интересно. Спасибо !

Спасибо.
Про "НЕ преступники" уже отметили, но исправьте еще "министра амуниции", видимо, это министр вооружений.

1. пошел но позорное соглашение

пошел на позорное соглашение

2. Декан физфак Марк Олифант

Декан физфакА Марк Олифант

3. в полости имеющий вид полусферы с проводящей поверхностью

в полости, имеющЕй вид полусферы с проводящей поверхностью

4. оставшихся под Гитлером Может быть лучше

оставшихся под властью Гитлера

5. Еще раз напомню про "НЕ преступники"

1) Огромное спасибо, что вы пишите эту книгу!

2) Мне кажется, что есть хронологическое несоответствие некоторых событий. По тем материалам, которые я смог найти, первый воздушный рейд на Бирмингем был 9 августа 1940 года. Если это так, то в январе/феврале 40 года рейдов на Бирмингем (и другие крупные города Англии) не было (я могу ошибаться.)
Были воздушные рейды на морские порты в Шотландии и Скапа Флоу.

3) Мелкие опечатки:
...хотя историю ниже я слышала много раз от непосредственных участникОВ и в разных компаниях.

Спасибо. Хронология действительно важна. Я пользовался несколькими источниками. Во-первых, есть мемуары Рудольфа Пайерлса. Там он рассказывает о ночных бомбежках в связи с дежурством в пожарной бригаде. В этом разделе, к сожалению, нет точного числа, но идет в тексте после рождества 1939 но до поражения Англии в Дюнкерке (май 1940). Также он упоминает, что Женя пошла на работу (февраль 1940). В письме Жени к Гансу Бете от 6 июня 1940 года она пишет, что не боится погибнуть в бомбежке сама, но боится за детей, и просит Бете, если с ней и Руди что-то случиться, чтобы он (Бете) позаботился о детях. Все это конечно не вполне определенно "забивает" дату. Мемуары вышли в 1985, Пайерлса могла подвести память (прошло 45 лет). Постараюсь найти что-нибудь еще. А где вы прочли о первой бомбежке Бирмингема? Может, там имеется в виду массовые ковровые бомбежки Англии, которые действиельно начались в августе?

В этой статье
https://en.wikipedia.org/wiki/Birmingham_Blitz
упоминается:
The first air raid on the city took place on 9 August 1940, carried out by a single aircraft which dropped its bombs on Erdington. One person was killed, and six injured.

Однако эта статья относится к событиям, которые произошли уже после поражения Франции.
Здесь есть попытка собрать все воздушные операции всесте, но она не полная:
https://en.wikipedia.org/wiki/List_of_air_operations_during_the_Battle_of_Europe#1940

Проблема в том, что во время Битвы за Британию, немцы использовали для налетов аеродромы на территории Франции.
Очевидно, что они не могли их использовать до поражения Франции в войне.
В промежуток между поражением Польши и началом атаки на Францию, война продолжалась в основном на море.
Британцы пытались бомбить порт Wilhelmshaven, а немцы атаковали порты в Шотландии, в частности Эдинбург.

Кроме этого, какое-то время правительства и Британии, и Германии остерегались наносить удары по городам, видимо опасаясь ответного удара.

Все это не является полным доказательством отсутствия налетов на Бирмингем до августа 1940, но пока что я склоняюсь к этой версии.
Я постараюсь найти больше документально подтвержденных сведений.

Письмо Жени от 6 июня 1940 года могло быть связано с тем, что скорое поражение Франции стало очевидным, и поэтому бомбежки станут реальностью... Ведь тогда все ждали этих бомбежек, все их боялись, и было понятно что это только вопрос времени. (Французы попытались бомбить Берлин 7 июня 1940 года)


Возможно вы правы. В своих мемуарах Пайерлс нигде не упоминает, что сохраняет хронологический порядок. Более того, он пишет, что был на пожарном дежурстве в рождество 1939, и пожарники весело провели ночь. "Бомбежки начались потом" -- пишет Пайерлс, но не указывает, когда именно потом. В письме Жени от 17 июня 1940-го года она много пишет о бомбежках, но нет прямых указаний на то, что она пишет о ранее происшедших бомбежках. Кроме того, есть письмо из Торонто (начало июля 1940 г.), в котором они предлагают приютить у себя детей, чтобы уберечь их от бомбежек, но и там не говорится от каких именно бомбежек -- прошлых или будущих.

Так что не исключено, что бомбежки Бирмингема, описанные Пайерслом в его мемуарах, относятся к следующей зиме. Что ж, 45 лет спустя в его памяти обе зимы могли совместиться. Я проверю еще раз доступные мне документы, но по памяти у меня нет ощущения что там были определенные даты.

Спасибо за изыскания и любезное сообщение. Миша

Очень интересно. Спасибо.

Еще опечатки:
По видимому, ему показаласься подозрительнойым немецкий акцент.
но стоило, ли с ним спорить – лишняя запятая

спасибо что пишете. Очень интересно и нужно.

Очень интересно, спасибо!

Опечатка: "Без разрешение на выезд" -> разрешения

  • 1