?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Рукопись, которой не было. 12.
traveller2
Рукопись, которой не было. 12.
(Предыдущий фрагмент см. https://traveller2.livejournal.com/518140.html )

Евгения Каннегисер — леди Пайерлс

Фрагмент третьей главы: Кембридж 1933

М. Шифман

Петр Капица с женой Анной (урожденная Крылова)




В начале апреля 1933 года мы покинули Рим и отправились в Англию. Как всегда, заехали в Берлин. Гитлер уже канцлер Германии. “Арийцы высшая раса” — уже официальный лозунг. Дахау уже открыт. Руди снова пытается уговорить родителей уехать из Германии, и снова безуспешно.

В Англии я еще никогда не была. Отличия от континентальной Европы, к которой я уже начала привыкать, поразили меня сразу же. Холодные спальни в пансионах, игрушечные железнодорожные вагоны, двери которых открываются только снаружи, дороги шириной в один автомобиль, движущийся слева, а не справа, бесконечные зеленые изгороди, фунты вместо килограммов и мили вместо километров. Традиция превыше всего.

О еде и говорить нечего. Плачевная еда без вкуса и запаха. Думаю, это связано с пуританской идеей, что еда — это нечто материальное, недостойное того, чтобы ею интересоваться. Хотя, если готовить самому из прекрасных продуктов, которые можно найти в магазинах, можно добиться любого результата. В Англии Руди полюбил стряпню, это стало его хобби на долгие годы. От меня он научился русской кухне. Вот уж я радовалась!

Одним из немногих теоретиков в Кембридже, который собственно и пригласил Руди, был Ральф Фаулер, который занимался в основном астрофизикой. В любой задаче его интересовала в основном математическая сторона. Как-то Руди заметил:

— Вряд ли я смогу сотрудничать с Фаулером, у меня совсем другие интересы. Впрочем, кое-что полезное я от него узнал. “Даже если вы считаете своего оппонента полным идиотом, а его работу грубо ошибочной, в вашей ответной статье вы не можете написать ‘полный идиот’. Вы должны дать это понять читателю иносказательно. Этот элемент нашей работы я бы назвал искусством.”

Разумеется, мы познакомились с Резерфордом. Иногда он устраивал приемы у себя дома. На них приглашались все его сотрудники с женами. Он любил рассказывать истории из своей жизни. Однажды он вспомнил, как король Георг V и королева Мария посетили Кембридж по случаю открытия новой библиотеки. Король задал библиотекарю какой-то глупый вопрос, но прежде чем тот успел ответить, королева кольнула его (короля) в бок кончиком зонтика и довольно громка сказала: “Георг! Не глупи!”



Про Резерфорда говорили, что он недолюбливал теоретиков. Однако Нильс Бор был его близким другом. Однажды Резерфорд сказал Руди, что высоко ценит Гамова за его объяснение альфа-радиоактивности. Поскольку наш срок в Кембридже истекал в сентябре, Руди решил не начинать новой темы, а закончить те задачи, над которыми он работал в Цюрихе.

Среди молодых теоретиков пожалуй самым дружелюбным был Невилл Мотт (позднее он стал лордом). Высокий, подтянутый, внешностью он был похож на Гамова. Когда оба находились в Кембридже одновременно, с расстояния 10 метров их часто принимали друг за друга.

Сильное впечатление на Руди произвел Петр Капица. В то время он уже руководил Мондовской лабораторией, которую специально для него построил Резерфорд. Резерфорд считал его лучшим учеником, и когда Капице требовались деньги на новое оборудование, он получал их незамедлительно. У Капицы Руди особенно интересовали измерения магнитосопротивлений. Теорией этого явления Руди занимался в Цюрихе.

Я не могу сказать, что мы стали близкими друзьями. Этому мешала и разница в возрасте (Капица был на 13 лет старше) и, особенно, в положении. Но нас сближала русская культура и русский язык. У Капицы была совершенно очаровательная жена Аня и два сына — одному тогда было лет 5, а второму малышу около двух. К этому времени моя беременность стала очевидной для всех. Так что у меня и Ани появилась новая темя для обсуждений. Анна Крылова — это ее девичья фамилия — уехала из России во время гражданской войны, на которой погибли ее братья. Ее мать увезла ее сначала в Женеву, а потом в Париж.

История ее любви чем-то напоминает мне мою историю, много параллелей; впрочем, иногда параллели наоборот. Я приведу ее так, как рассказывала она сама.

В Париже я бегала заниматься живописью на Монпарнас, это было рядом с нашим домом, просто десять минут ходьбы. Там были такие свободные ателье, где стояла натура, ты платил 1−2 франка и мог заниматься. Кроме того, я стала серьезно изучать археологию в Эколь де Лувр. Особенно меня увлекали археологические раскопки в Сирии и Палестине, и я уже собиралась писать дипломную работу по керамике. Лувр и его коллекцию я знала очень хорошо, но мне хотелось поработать еще и в Британском музее в Лондоне. В английском консульстве в Париже мне вежливо, но твердо отказывали в визе со словами: “Мадемуазель, зачем вам ехать в Лондон, ведь Лувр такой хороший музей.” Я была эмигранткой — гражданкой с нансеновским паспортом [выдавался Лигой наций беженцам из после-революционной России].

Капица приехал в Париж с Семеновыми. Я с удовольствием показывала им Париж, который к тому времени успела хорошо изучить. О Капице я ничего не слышала раньше, хотя он был давно знаком с моим отцом. Мы были очень счастливы все вместе и много веселились. Ходили в маленькие ресторанчики и кабачки, в кино и музеи. ПЛ [Петр Леонидович] был веселый, озорной, любил выделывать всякие глупости, всякие штуки. Он мог, например, совершенно спокойно для развлечения влезть на фонарный столб посреди Парижа и смотреть на мою реакцию. Ему нравилось, что его выходки меня не шокируют, и я принимаю вызовы с таким же озорством. Вскоре он вернулся в Кембридж.

…Написала Птице-Капице. Получила от него письмо из Кембриджа. Нашел мне археолога на случай моего приезда в Англию. Визу получу, когда нужно будет, наверняка… Около десяти дней гостил в Париже Петр Леонидович. Мы с ним хорошо время проводили, ходили вместе в театр. Он решил меня образовать, я ведь никогда здесь в театр не хожу. Были в музеях, обедали вместе, вас вспоминали очень много и за здоровье ваше все время пили и жалели, что вас нет. Драться нельзя было: свидетелей нет, а без них нельзя. Правда, сражались словесно, издевались всячески друг над другом, а расстались друзьями после всех битв. Правда, больше говорили о вещах серьезных. Однажды до поздней ночи в ресторане засиделись, вернулись домой только в три часа. Зовет в Англию, говорит, опекать меня там будет. Что ж, я не прочь. Он вас хорошо опекал. Я довольна, что вы мне его завещали… Славный малый. Мне положительно с ним легко быть и очень свободно. Когда поеду в Лондон, еще не знаю…

Ранней весной 1927 года я получила, наконец, визу и оказалась в Лондоне. Денег у меня было не очень много, и я поселилась в общежитии YWCA [Young Women Christian Association] — это очень дешевое общежитие, где останавливались девушки, которые приезжали в Англию учиться и работать… Я сейчас же написала ПЛ в Кембридж, и он приехал очень быстро. Мы много времени проводили вместе. По субботам и воскресеньям он непременно наведывался в Лондон, а иногда и я приезжала в Кембридж. Петр Леонидович любил искусство, особенно живопись, прекрасно в ней разбирался. Мы вместе осматривали музеи и галереи, ходили в театр и кино, гуляли по городу. И очень много разговаривали.

Однажды, под конец моего пребывания в Лондоне Петр Леонидович сказал: “Хотите поездить по Англии? Посмотреть страну, ваши любимые замки и соборы?“ Я тут же согласилась. Да и кто же не согласится отправиться в поездку по Англии на открытой машине! Только у меня совсем не было денег. Но Петр Леонидович сказал: “Я вас приглашаю.” И мы отправились.

Петр Леонидович чуть ли не на следующий день приехал в Париж. И я поняла, что он мне никогда не сделает предложения, что это должна сделать я. И тогда я сказала ему: “Я считаю, что мы должны пожениться.” Он страшно обрадовался, и спустя несколько дней мы поженились. Мама хотела, чтобы мы непременно венчались в церкви, что мы и сделали. Кроме того, надо было зарегистрировать наш брак в советском консульстве, а для этого мне было необходимо взамен эмигрантского получить советский паспорт. Мой отец пришел к послу и сказал ему: “Моя дочь снюхалась с Капицей. Ей нужен советский паспорт.” “Это очень непросто и займет много времени, — ответил посол. — Мы поступим проще: попросим персидское посольство дать ей персидский паспорт, и тогда нам будет легко поменять его на советский.” Отчего-то отцу совсем не понравилась перспектива превращения его дочери в персиянку, он страшно рассердился и поднял такую бучу в посольстве, что очень скоро все формальности были улажены.

Решив, что надо устроить что-то вроде медового месяца, мы поехали в Довиль — очень модный и симпатичный курорт на Ла-Манше. Но не прошло и нескольких дней, как ПЛ сказал мне: “Знаешь, мне очень хочется ехать в Кембридж, работать. Поедем.” И мы поехали. Довольно скоро я поняла, что первое и основное у него — работа. Так что мне нужно было с самого начала решить, что его работа — это самое главное. А все остальное к ней прилагается. И не надо мне по этому поводу делать ему никаких скандалов, хотя можно иногда сердиться…


*****

Воспоминания, которые остались у меня от того лета — волнение, которое я старалась скрыть от Руди, ожидания и ощущение недосказанности. В начале лета мы получили письмо от нашего лучшего друга, Ганса Бете. В нем он писал, что один из первых расовых законов, принятых после прихода Гитлера к власти, Gesetz zur Wiederherstellung des Berufsbeamtentums, вступил в силу. Этот закон предписывал немедленное увольнение всех евреев с государственной службы. Поскольку сотрудники университетов считались государственными служащими, уволили и Ганса. А ведь всего полгода назад он так радовался тому, что его взяли ассистентом в университет Тюбингена! “На пару месяцев меня пристроил Зоммерфельд в Мюнхене, а потом — все!” Этим мрачным предложением оканчивалось его письмо. Это “все” напомнило мне о том, что стипендия Руди тоже скоро истекала. По просьбе Ганса Руди собрал все объявления об открывшихся вакансиях в Англии и отправил их Бете. Мне он сказал: “Женечка, не волнуйся, я уверен что найду себе здесь работу, и у нас будет все хорошо.” Думаю, он просто не хотел меня расстраивать. А может быть, Руди не учел, что потерял работу не только Бете, но и все остальные профессора-евреи в Германии, ассистенты, и даже лаборанты и библиотекари. Первая волна беженцев захлестнула Англию. А ведь в Англии в это время еще не закончился экономический кризис.

Некоторые жены местных профессоров, с которыми я встречалась, глядя на мой растущий живот, начинали плакать. Все были осведомлены о нашем шатком положении. Одна из вакансий открылась в Кембридже. И Ганс и Руди подали заявления, но оба получили отказ. Руди возлагал большие надежды на университет Манчестера. Физикой там руководил Лоуренс Брэгг, который был знаком с Руди и некоторыми его работами. В конце июля пришло письмо от Брэгга.

К сожалению, решение оказалось не таким простым, как я думал. Помимо чисто научных критериев имеется много привходящих факторов, о которых я раньше не подозревал. Все, что мне удалось сделать на сегодняшний день — предложить ограниченный контракт доктору Гансу Бете на то время, пока один из наших профессоров находится в отъезде. Я считаю своим долгом продолжить поиски источников финансирования для вас.

Ваш Лоуренс Брэгг


Брэгг не обманул — случилось маленькое рукотворное чудо. Мир не без добрых людей. Как это все-таки прекрасно…

Как только стало понятно, что поток немецких беженцев из академической среды будет только увеличиваться, английские университеты сообща организовали “Комитет академической помощи” — организацию существовавшую за счет частных пожертвований. Этот комитет распределял гранты типа Рокфеллеровских, чтобы помочь ученым изгнанным из Германии (а позднее и других европейских стран) в первые год-два. Комитет работал очень эффективно, практически без затрат. Его генеральный секретарь, лондонский историк Уолтер Адамс, работал на общественных началах. У него была лишь одна “штатная единица” — Эстер Симпсон — секретарь, бухгалтер, ассистент по связям с университетами, по организации встреч и проводов, по решению любых других проблем — и все в одном лице. Она была как заботливая мать для сотен — если не тысяч — семей, которым она помогала. Позднее мы с ней близко познакомились.

Именно к ней и обратился Брэгг. В результате Руди получил двухлетний грант для работы в университете Манчестера. Мы сразу же поехали в Манчестер, чтобы подыскать жилье. С моим животом мне было трудно ходить долго, и мы решили заночевать. Но не все так просто. Нас подвело наше (не)знание тонкостей английского языка.

Руди взял телефонную книгу и выписал несколько адресов неподалеку из раздела “Отели”. Куда бы Руди ни звонил, на другом конце провода ему отвечали крайним изумлением и не могли понять чего же он хочет. Кто бы мог подумать, что “отель” в книге означает вовсе не гостиницу, а пивную (паб), а отели в европейском смысле слова идут под рубрикой “жилье и частные пансионы”!

Стоит ли говорить, что при наших доходах мы не могли рассчитывать на приличный дом в хорошем районе? Нашли дом в шести милях от университета. Руди рассчитывал ездить на велосипеде. Дом был построен недавно методом тяп-ляп. “Ладно, — сказал Руди, — на два года сойдет. Кое-что подправим сами.”

Вскоре я попала в роддом, а 20 августа родилась Габи. На какое-то время я отключилась от внешнего мира. Все кроме Габи вдруг сало казаться бесконечно далеким.

*****

Бете писал из Манчестера, что ему там одиноко, что он не может есть английскую пищу, а поскольку сам готовить не умеет, голодает и худеет. Я послала ему открытку, что когда мы приедем в Манчестер, он поселится с нами (“ведь правда, Ганс?”), и я буду готовить замечательные русские ужины, и даже суп раз в три дня.

*****

Пока я занималась Габи, Руди купил мебель для “нашего” будущего дома. Оказалось, что в Кембридже на аукционах можно купить антикварную мебель за копейки. Руди нашел викторианский стол из красного дерева на шестнадцать персон и стулья к нему. В начале октября мы всей семьей — теперь уже втроем (втроем! сладкое слово!) — отправились в Манчестер начинать новую жизнь.

  • 1
очень хорошо, спасибо...

Очень интересно.
...вдруг сТало казаться... очепятка.

Проглядел тогда Капица эффект Шубникова - де Гааза. И если теоретиков, Ландау и Фока, он вытащил из тюрьмы, то ради Шубникова и пальцем не пошевелил...

Это, конечно, правда. Но что теперь нам с этим делать?
В УФТИ все стороны конфликта думали, что имеют ход на самый верх, и что этот верх интересуют их проблемы. Так же, насколько теперь понятно, думали и разные харьковские писатели и поэты. Но оказалось, что в обоих случаях интересы наверху были совсем другими. Остается только извлечь из этого урок.
Что касается Льва Васильевича, то, на мой взгляд, в первую очередь нет смысла определять его через Петра Леонидовича. Это было бы провинциализмом.

М.А., третий абзац рассказа Анны Крыловой-Капицы написан непонятно.

Были в музеях, обедали вместе, вас вспоминали очень много и за здоровье ваше все время пили и жалели, что вас нет.

М.А., третий абзац рассказа Анны Крыловой-Капицы написан непонятно.

Были в музеях, обедали вместе, вас вспоминали очень много и за здоровье ваше все время пили и жалели, что вас нет.

К кому это обращено? Если к автору (Е.К.), то они вроде бы в этот момент еще не были знакомы.

Удачная глава. То ли потому, что здесь меньше собственно физики, она более органична. На мой взгляд, она лучше соотносится со стилем Жени, чем ряд предыдущих.

  • 1