traveller2 (traveller2) wrote,
traveller2
traveller2

Рукопись, которой не было. 17

Рукопись, которой не было. 17
(Предыдущий фрагмент см. https://traveller2.livejournal.com/521001.html)

Я подготовил несколько фрагментов 4-ой главы. В моем блоге это будет последняя глава книги “Рукописи, которой не было”, которую я собираюсь (если получиться) опубликовать в России. В русском варианте книги, (сильно отличающемся от английского) будет еще одна глава и заключение. Английский вариант недавно вышел в издательстве World Scientific под заголовком “Love and Physics”.
Здесь я также приведу некоторые фотографии, не поместившиеся в английскую книгу.

Дорогие мои друзья. Что вы думаете — не затянуто ли? Не слишком занудно? Мне очень важно ваше мнение.


На Холме

Душой и центром Лос Аламоса — центром в прямом смысле этого слова — была Лаборатория. Она была создана в рекордные сроки на пустом месте для создания атомного оружия. В той лаборатории работали лучшие физики-экспериментаторы, измерявшие свойства ядер, лучшие физики-теоретики, занимавшиеся цепной реакцией деления, лучшие химики и металлурги, занятые производством необходимых материалов, и т.д. Многие из них оставили свои мемуары. Я бы не смогла к этому ничего добавить. Но я могу написать о том, о чем они умолчали.

Начну с нашего жилища, двухэтажного 8-миквартирного дома для семейных сотрудников. Наш дом, так же как и все другие (кроме некоторых в Банном ряду), отапливался теплым воздухом, который поступал из горелки, установленной в подсобном помещении. Горелка питалась углем. В нашей квартире был установлен термостат, который обслуживал как нас, так и квартиру семейства Ферми над нами, на втором этаже. Когда мы открывали окна, чтобы проветрить квартиру, термостат у нас врубался на полную мощность, а Ферми над нами при этом чувствовали себя, как в бане. И наоборот. Разумеется, я договаривалась с Лаурой Ферми — моей подружкой с римских времен — заранее. Но в других квартирах люди часто забывали это делать, отчего возникали трения.

Случались ситуации, когда в горелке выходила из строя система поддува. Горелка разогревалась все сильнее и сильнее, что легко могло привести к пожару, ведь наши дома были деревянные, а лето на Холме весьма сухое. Однажды мы проснулись ночью от странного запаха. Руди отправился взглянуть на горелку. Прочесть показания термометра он не смог — забыл очки. Бегом обратно, и снова к горелке. Столбик ртути зашкалил. Руди нажал на кнопку пожарной тревоги, переполошив весь дом. Приехали и пожарные и техники и все исправили. С такими вызовами была еще одна проблема. Улицы не имели названий, а дома нумеровались не в том порядке как они стояли на улице, а в том, как они были построены. Например, дом 145 мог соседствовать с домом 59. Один раз я слышала, как пожарник выглянул из машины и спросил у прохожего: “Где тут дом 97?”

Парадный вход в наш дом выходил на лес. Из окон открывался изумительный вид. Но после дождя пользоваться им было невозможно — улица превращалась в грязевую ванну. Поэтому все ходили через кухню — одну на все восемь квартир. В кухне была большая печь на дровах, которую все называли “черной красоткой”. Некоторые покупали электрические плитки и готовили на них дома. Позднее и горелка и “черная красотка” были заменены на более современное оборудование.

Комната Габи была прямо под комнатой, в которой Лаура и Энрико поселили свою дочь Неллу. Габи было 10, почти 11, а Нелла на два года старше. Не смотря на эту разницу в возрасте они близко сдружились. Когда Габи думала, что мы уже заснули, они переговаривались через трубу, пронизывавшую обе комнаты. Обменивались девчачьими секретами.

Все дома в Лос Аламосе выглядели одинаковыми. Однажды Нелла и Габи, возвращаясь из школы, заговорились и пропустили нужный поворот, не заметив этого. Они вошли в дом, и им навстречу вышла не я, а совершенно незнакомая женщина. Она и помогла им найти дорогу домой.

11 июля 1944 года меня пригласили на инструктаж. Сначала я заполнила анкету: как обычно, дата и место рождения, гражданство, образование, работа… Потом мне объяснили, что я могу отправлять письма в любую точку Штатов, но вместо обратного адреса должна указывать номер почтового ящика в Санта Фе. “Если же вы хотите отправить письмо в Англию или другую страну, мы просим вас, госпожа Пайерлс, делать это через Британское консульство в Вашингтоне. Туда же придет ответ, и вам его переправят. Вся исходящая корреспонденция проходит через военную цензуру.” Дальше пошли кое-какие бытовые детали. “У нас на Холме есть свой госпиталь. Его обслуживают военные врачи, мы старались выбрать лучших. Он бесплатен для всех жителей. В магазинах Лос Аламоса не продают алкогольных напитков. Если они вам понадобятся, их можно купить, спустившись в Санта Фе. Специального разрешения на это не требуется. Да, когда вы будете в Санта Фе, слова физик и химик должны исчезнуть из вашего лексикона. Придумайте какие-нибудь другие профессии.”

В конце беседы меня попросили расписаться.

На следующий день Роза, жена Ганса Бете, сказала мне мне, что эти названия уже давно придуманы. “Физиков мы зовем шипунами, а химиков нюхачами.” Если происхождение слова нюхач было понятно, этимология шипунов так и осталась для меня загадкой. Она же рассказала, что Оппенгеймер послал Роберта Сербера и еще одного физика, Джона Мэнли, с женами, в Санта Фе на целый день, чтобы они посидели в кафе, пообедали в Ла Фонде, и всюду за разговорами упоминали, громко и ясно, что на Холме инженеры занимаются электрическими ракетами.

*****

Перед отъездом в Корнель в 1935 году Ганс Бете решил попрощаться с Нильсом Бором, и заехал в Копенгаген. Там он обнаружил свою старую подружку, 26-летнюю девушку Хильду Леви. Ганс был знаком с ней с 1925 года. По происхождению она была немецкой еврейкой, но тогда работала в Дании. Позднее она стала зачинателем использования радиоизотопов в биологиии и медицине.

Ганс сделал ей предложение, и оно было принято. Был назначен день свадьбы. Однако тут вмешалась мать Ганса. Сама будучи еврейкой, она заявила сыну, что категорически против этого брака, и если он женится на еврейской девушке, она его никогда не простит. Я не понимаю, что это означает и как такое могло случиться в просвещенной семье. Так или иначе, Ганс отменил свадьбу буквально за несколько дней до намеченного срока.

Из писем мы знали, что в Америке он женился на Розе Эвальд, но до приезда в Лос Аламос никогда с ней не встречались. Роза была дочерью Пауля Эвальда, знаменитого кристаллографа. Когда-то в юности Ганс был ассистентом Эвальда, и за обедом у Эвальдов встречался с его дочерьми, тогда еще девочками. В 1937 г. Ганса Бете пригласили с докладом в Университет Дьюка в Северной Каролине. После окончания семинара он вышел в коридор, и буквально нос к носу столкнулся с Розой Эвальд, которой в то время исполнилось 20. Молодые люди узнали друг друга. Между ними завязались романтические отношения, которые вдохновили Ганса на его самые важные работы, 30 лет спустя принесшие ему Нобелевскую премию.

Позднее Роза рассказала мне кое-что о том, что предшествовало их встрече.

— Я приехала в Америку 1936 году, хваталась за любую работу, пока наконец Джеймс Франк — сам беженец — не устроил меня экономкой в семью своего ассистента в Северной Каролине. В этой семье меня приняли как родного человека и предложили в свободное время продолжить образование в университете. Вместо вступительных экзаменов в Университете Дьюка мне предстояло общее собеседование. Я честно призналась, что бросила гимназию за два года до официального выпуска и объяснила почему. Профессор, который беседовал со мной, заглянул в мои документы и сказал: “Ах, милочка, вы ведь уже прослушали курс биологии и курс химии! Кроме того, у нас в колледже очень свободное расписание. Все курсы, которые вы не успели сдать в гимназии, вы можете постепенно и без спешки прослушать у нас. Ваш гимназический немецкий базис вполне соответствует нашим абитуриентам. Мы вас берем!”

*****



В Лос Аламосе была хорошая школа, не чета тем, с которыми мы познакомились в Манхеттене. Она не была частной, однако не принадлежала и Департаменту общественного образования в Санта Фе из-за особой секретности на Холме. Финансовыми делами школы занимался Университет Калифорнии, а все остальные вопросы решались на месте. Нанять хороших учителей физики и химии оказалось оказалось непросто. Все другие предметы преподавали в основном жены сотрудников Лаборатории, многие из которых имели прекрасное образовании по литературе, лингвистике, биологии, истории и т.д. Но те жены, что имели ученые степени по физике или химии предпочитали исследования в Лаборатории преподаванию в школе.

Возрастное распределение школьников, и вообще детей в Лос Аламосе, было крайне своеобразным. Средний возраст в Лос Аламосе не превышал 24 лет. Первоклашек было непропорционально много. Из 180-и детей, записавшихся в школу в сентябре 1943 года, только 40 были старшеклассниками; выпускной класс состоял из двух учеников!

У всех родителей были свои мнения о том, что и как нужно преподавать детям. Некоторые требовали, чтобы их учили теннису и езде на лошадях, другие настаивали на иностранных языках, немецком, французском и испанском. Директор старался идти им навстречу. Меня беспокоило, что по физике и химии Габи отстанет от своих английских одноклассников и после возвращения домой не успеет их нагнать. Через Руди я договорилась, чтобы по крайней мере некоторые лекции в старших классах читали сотрудники Лаборатории.

Всякий переехавший в новую страну с детьми 11-12 лет, знает, как непросто им влиться в местную культурную среду. Габи, воспитанная в европейских традициях, зачастую не находила понимания у американских одноклассников. Я помогала, как могла, сгладить культурные различия. К тому же, Габи была на два года младше одноклассников. Математику за восьмой класс она изучила самостоятельно, и ходила на уроки алгебры в 9-ый. На уроки литературы она ходила в 10-ый, 11-ый и 12-классы: только в них изучали классических английских писателей и драматургов — Диккенса, Шекспира, … У нее всегда были высшие баллы.

Сейчас я думаю, что, может быть, зря я ее так подталкивала.

*****

Из-за возрастного перекоса страдала работа госпиталя. Родильное и педиатрическое отделения работали с повышенной нагрузкой. Вскоре после нашего приезда, эта проблема стала критической. Главный врач направил докладную записку генералу Гроувзу с просьбой расширить эти отделения. Он писал: “Сейчас примерно пятая часть замужних женщин находится на той или иной степени беременности. Примерно шестая часть всего населения Лос Аламоса — дети, причем треть из них еще не достигли и двух лет.”

Генерал Гроувз с актрисой Донной Рид обсуждают документальный фильм “Начало конца”, вышедший в 1947 году. Гроувз был консультантом этого фильма, работа над которым была начата Донной Рид в 1945-ом.



От Оппи я тоже слышала, что Гроувз был обеспокоен высоким уровнем рождаемости, затрудняющим работу госпиталя, и специально зашел к нему обсудить эту проблему:

— Не можете ли вы, профессор Оппенгеймер, сделать что-нибудь, чтобы женщины рожали неодновременно, и не так часто?

— Но генерал, это не входит в мои обязанности!

В это время в одном научном журнале появилась статья, что долгое погружение в горячую воду понижает фертильность мужчин. Кто-то пошутил, что копию статьи надо отправить Гроувзу, чтобы он распорядился заменить душ на ванну во всех квартирах. Не знаю, была ли статья отправлена, но так или иначе замены не произошло, по крайней мере до нашего отъезда в 1946-ом.

Во время кризиса в госпитале, вдруг, совершенно неожиданно для себя, меня ударило: “В 26-ом, когда родители и все родственники уговаривали меня идти на медицинский факультет, надо было послушаться их совета. Как жаль, что я этого не сделала…”

Общественная деятельность

Это словосочетание — из моего почти забытого советского лексикона. На Холме говорили “Mesa Business” или “Community affairs”. Рабочих рук не хватало, поэтому многие жены пошли работать — секретарями, техниками, лаборантами или учителями в школу. Роза Бете до рождения детей заведовала отделом расселения, в задачу которого входили и некоторые услуги, например, распределение нянь в семьи с маленькими детьми. Нянь и домработниц привозили ежедневно на автобусе из близлежащих индейских деревень. Зачастую они становились почти членами семьи. Согласно правилам, в первую очередь помощь по дому полагалась женщинам, работавшим в Лаборатории. Мамы с маленькими детьми считали такой порядок несправедливым. “Уход за малышами не легче работы в Лаборатории, поскольку там у вспомогательного персонала нормированный рабочий день — восемь часов и точка — а у нас он продолжается круглые сутки. Нам тоже нужны няни!” Я была членом распределительного комитета и поддерживала эту точку зрения. Позднее, когда у некоторых других членов комитета появились малыши, критерии при распределении были пересмотрены.

Поселение вновь прибывших представляло из себя не менее деликатную задачу. Жилья всегда не хватало. Сверху было спущено формальное указание.
Семьям без детей полагалась квартира с одной спальней, семьям с детьми — с двумя (в некоторых случаях тремя) спальнями. Однажду пришла молодая бездетная пара и попросила Розу вставить их в список на квартиру с двумя спальнями. “Вы же знаете правило” — возразила Роза. Я догнала их в коридоре. “Вы что, ждете ребенка?” Оба покраснели. Муж ответил: “Нет, но очень хотим и стараемся изо всех сил!” Я подумала, что для них можно сделать исключение. Я всегда старалась вникнуть в нужды людей и, если возможно, помочь.

Много времени отнимал родительский комитет в школе и библиотечный комитет. В Лос Аламосе была прекрасная публичная библиотека. Люди брали книги домой и забывали их вернуть вовремя. Это стало раздражать других посетителей библиотеки. В конце концов, я решила проявить инициативу. Одолжив у Розы Бете детскую коляску, я стала обходить квартиры одну за другой — двери никогда не запирались — и собирать просроченные библиотечные книги, оставляя взамен записку.

Организация общественных вечеринок была одной из моих общепризнанных обязанностей. Особенно врезались в память две: в 44-ом году по случаю высадки англо-американских войск в Нормандии и в мае 45-ого, после капитуляции Германии. Самое грандиозное мероприятие, в котором я участвовала, произошло в сентябре 45-го. О нем я еще напишу.

Я знала, что за моей спиной обо мне ходят слухи. Некоторые были приятными. Например, говорили, что надо ввести новую единицу измерения, типа ньютон, и назвать ее женя. Этой единицей можно будет измерять одновременно громкость голоса и сердечность. Один слух — о том, что когда-то я была офицером Красной армии — позднее сыграл в нашей жизни роковую роль.

Друзья

В Лос Аламосе мы встретили почти всех друзей, приобретенных за годы скитаний по Европе. Иногда мне казалось, что мировое торнадо всосало их и выплеснуло здесь, на краю земли. Конечно, умном я понимала, что они собрались по зову сердца.

Самый близкий наш друг, Ганс Бете, руководил теоретическим отделом, состоящем из восьми групп, с 1943 года. Здесь, на Холме, у него родились двое детей. Старший, Генри, был чуть ли не первым в нашем госпитале. Заместителем Бете был Виктор Вайскопф, Вики, как все его звали, родился в Вене в обеспеченной еврейской семье. Он был моим ровесником, я родилась в июле 1908 года, а он в сентябре. Первую научную статью Вики опубликовал в Astronomische Nachrichten, когда ему было 16 лет.

Энрико Ферми, чья семья располагалась над нами, получил кодовое имя Генри Фармер. Поскольку он проводил довольно много времени на заводе, занимавшимся разделением изотопов, ему часто приходилось пользоваться этим именем. Ферми был типичным итальянцем, смуглым, говорящим на английском с сильным (и очень приятным) итальянским акцентом, зачастую помогая себе руками в обычной итальянской манере. Нельзя было придумать ничего более глупого, чем дать ему чисто англосаксонское имя — Генри Фармер. Несоответствие между именем и внешностью сразу бросалось в глаза.

Кстати об акценте. Еще один наш друг (и член группы Т1, которую возглавил Руди), Тони Скирм, из за ярко выраженного британского акцента, попал в такую историю. Руди завлек Скрима в свою бирмингемскую группу еще мальчиком, в 1942 году ему исполнилось 20. Он был сильным физиком и математиком. Когда создавалась Британская миссия для работы в Штатах, Руди предложил ему к ней присоединиться. Скирм задержался в Нью-Йорке на пару недель после нашего отъезда в Лос Аламос. Однажды жаркой летней ночью он решил прогуляться по Центральному парку и наткнулся на военный патруль ловивший молодых людей уклонявшихся от службы. У него при себе не было никаких документов. Патруль передал его полиции. Первые же вопросы выявили, что Скирм говорит по-английски “неправильно”, с крайне подозрительным акцентом. Скирм обиделся — ведь он окончил Итон и Кембридж — и вообще замолчал. Полицейские решили, что он немецкий шпион и оставили его в участке на ночь. На следующее утро (а это было воскресенье) за ним пришли агенты ФБР. Он умолял их зайти с ним в отель, чтобы показать документы, или на худой конец разрешить ему позвонить в английское консульство. Ничего не помогло. Его отвезли в тюрьму, сняли отпечатки пальцев, и отправили мыть полы.

За этим занятием Скирм встретил соотечественника, который представился так: “Помнишь, в 1940 году, когда немцы бомбили Лондон каждую ночь, все газеты писали об убийце в убежищах? Это был я!”

В понедельник Скрима благополучно выпустили. Когда при встрече я спросила, что для него оказалось самым тяжелым в этом злоключении, он ответил: “В тюрьме нам приносили еду не в тарелках, а в металлическом подносе с углублениями для различных блюд.” Я не стала огорчать известием о таких же подносах в нашем кафетерии.

В мае 1945 из Монреальской лаборатории приехал Георг Плачек с женой. Он сменил Ганса Бете на посту руководителя теоротдела — Ганс решил вернуться в Корнельский университет. С ним приехал и Борис Девисон, правая рука Плачека. За время проведенное в Монреале, Борис успел жениться. Его избранница, Ольга Хансен, родилась в 1917 году на острове Беринга, в 400х километра к востоку от Камчатки! Встречали ли вы когда-нибудь человека, родившегося на острове Беринга? Там всего-то одна маленькая деревушка! Отец Ольги был норвежцем, умер в 1922-ом, она его не помнила. Мать русская, звали ее Апполинария. Таких имен теперь не бывает… Вскоре Апполинария снова вышла замуж. В 1926 году вся семья покинула родной остров и перебралась в Канаду (по-видимому, нелегально; Ольга не любила об этом распространяться).

Я отлично помнила Девисона по Бирмингему. Когда он появился у Руди, я помогла ему купить сносную одежду. В той жизни он был одиноким странником. Всегда в мятом пиджаке и мешковатых штанах, с галстуком в пятнах, он был беспомощен в повседневных делах. Встреча с Ольгой и их брак преобразил его. Я не поверила своим глазам, увидев его на Холме в отглаженном костюме с иголочки, белоснежной рубашке с ярким шелковым галстуком. И ботинки… ботинки были начищены до блеска. Даже взгляд его изменился. Он выглядел счастливым человеком. Мы обнялись.

К сожалению, его пребывание в Лос Аламосе было недолгим. У него была застарелая проблема с легкими, обострившаяся в разряженном воздухе высокогорья. Вскоре Борис вернулся в Монреаль, а после войны в Англию.

Помимо старых друзей на Холме мы приобрели много новых. В школе, куда ходили Рони и Габи, я как-то разговорилась с Джейн Вилсон. Она была учительницей английского. Английская литература, которую она глубоко знала, была ее страстью. Джейн представила нас своему мужу, Роберту Вилсону, руководителю отдела ядерной физики. У всех физиков на Холме был один рефрен: “Только бы не дать немцам сделать Бомбу раньше нас. Мы должны быть первыми.” Все работали в полную меру своих сил и возможностей. Роберт был помешан на усовершенствовании рабочего режима. Он заметил, что сотрудники его отдела тратят много времени в парикмахерской — единственная парикмахерская Лос Аламоса была перегружена, с длиннющими очередями с утра до вечера. Он обратился к начальству с просьбой нанять дополнительных парикмахеров, но она была отклонена как маловажная. Обнаружив, что один из его техников до войны работал парикмахером, Вилсон распорядился немедленно купить кресло и все необходимое оборудование, чтобы устроить свою “частную” парикмахерскую. Ядерным физиком больше не надо было стоять в очередях. “Сэкономил для работы примерно 10 часов в неделю!” — радовался Вилсон. Он был не только великолепным экспериментатором, но и талантливым художником и скульптором.

Я не могу не рассказать о Ричарде Фейнмане. Сейчас это имя на устах у всех, а тогда… Никому не известный молодой человек, 25-и лет, приехал из Принстона сразу после защиты диссертации и сразу оказался в центре внимания. Звездный мальчик. И не только в теоретической физике (он руководил группой Т4). Слухи о его способностях в починке пишущих машинок и калькуляторов быстро расползлись по Лаборатории. Спрос на его услуги в этой области оказался столь высоким, что Ганс Бете издал приказ: “Ричарду Фейнману запрещается заниматься починкой оборудования. Разрешается заниматься только теоретической физикой — нашей непосредственной и наиважнейшей задачей.”

На вечеринках Фейнман слыл самым популярным ведущим. Его артистизм покорял сердца женщин. Однажды я подслушала как одна знакомая, повернувшись к другой, изрекла: “Слушай, и зачем он тратит свой талант на физику? Ему нужно идти в Голливуд!”

Всем было известно как Ричард любил поиздеваться над сотрудниками отдела безопасности. Его целью было доказать им, что он — Ричард — может обойти все их препоны. Мальчишка…

За всеми его проделками и показной веселостью стояла глубокая трагедия: его жена, Арлин, умирала от туберкулеза в госпитале в Альбукерке. Арлин была первой настоящей любовью Фейнмана. Он женился на ней, зная, что она безнадежно больна и вопреки возражениям родителей. Оппенгеймер добился, чтобы жену Фейнмана поместили в этот госпиталь. Туда из Лос Аламосе можно добраться на машине — 100 миль в один конец. Ричард жил в “большом доме” — вспомогательной постройке в Банном ряду, переоборудованной в общежитие для одиноких сотрудников. Полагалось селить в комнату по двое. Но и Фейнману и его соседу Клаусу Фуксу удалось как-то избежать этого правила. По воскресеньям Ричард одалживал у Клауса автомобиль, чтобы съездить в Альбукерк. Как мы сейчас знаем, Клаус Фукс купил автомобиль совсем с другой целью. Но об этом ниже.

Некоторые старые друзья приезжали к нам время от времени. Нильс Бор бывал подолгу. Оппенгеймер никак не мог привыкнуть к его кодовому имени, Николас Бейкер, и стал называть его дядюшка Ник. “Дядюшка Ник” прижилось мгновенно. Из других частых гостей помню Джона фон Неймана и Исидора Раби. Фон Нейман был не только математиком высокого класса, но и знатоком квантовой механики. В отличие от других венгров, он не был сверхвежливым, любил грубоватые еврейские анекдоты и хорошо поесть. Я всегда очень старалась, когда мы ждали его на ужин.

Фон Неймана называли марсианином. В детстве он был вундеркиндом. Вместе с Теллером и Уламом, фон Нейман занимался водородной бомбой. Впрочем, этот проект был всерьез запущен уже после нашего возвращения в Англию. Эту тройку объединяло еще и то, что будучи беженцами из восточной Европы, которая после разгрома Германии попала в новое рабство, они ненавидели коммунистическую доктрину.

Исидор Раби, с которым Руди познакомился еще в Лейпциге у Гейзенберга в 1929 году, родился в 1898 году в Польше, в местечке, название которого я забыла. После начала войны Раби перебрался из Нью-Йорка в Бостон, в группу MIT, работавшую над радарами. В 1944 году его наградили Нобелевской премией за открытие, которым сейчас пользуются все, не зная, что должны быть благодарны Раби. Магнитно-резонансная томография восходит к его результатам, полученным когда-то давным-давно.

Раби принадлежал к предыдущему поколению. Нас — наше поколение — он считал “молодежью”. У меня осталось ощущение, что он испытывал по отношению к нам отцовские чувства. Приезжая в Лос Аламос в качестве научного консультанта, после завершения научной части, он переходил к “инспекции” наших жизненных условий. Я слышала, что еще в 1943 году после беседы с генералом Гроувзом, изложившим планы по Лос Аламосу, Раби сказал: “Господин Гроувз, прошу вас, пожалуйста, учтите — молодые физики и химики, прибывающие сюда, ни в коем случае не являются армейскими сержантами или офицерами. Это особая порода людей, их очень мало, и с ними надо обращаться соответственно. В какой-то момент вы можете решить, что потворствовать прихотям длинноволосых сопляков, нарушающих все армейские традиции — это чистое безобразие. Не делайте эту ошибку. Если вы хотите получить результат в минимальные сроки, предоставьте им работать, как они хотят. И постарайтесь создать им подобающие бытовые условия.”
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments