Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Рукопись, которой не было. 8.

Рукопись, которой не было. 8.
(Предыдущий фрагмент см. https://traveller2.livejournal.com/517082.html)

Продолжение четвертой главы.


Лаура и Энрико Ферми



Рукопись, которой не было
Евгения Каннегисер — леди Пайерлс


М. Шифман

Проблески надежды

Ранним вечером 2 декабря 1942 года в офисе председателя Комитета по исследованиям Министерства обороны США раздался звонок. Трубку взяла секретарша. “Господин председатель, вам звонит профессор Артур Комптон из Чикаго. Будете говорить?” “Да, конечно Оливия, пожалуйста, соедините меня.”

— Джим, это Артур. Итальянский мореплаватель достиг Нового света. Земля оказалась не такой большой, как думали прежде, и он достиг цели раньше, чем ожидалось!

— Были ли проблемы по дороге? Как туземцы?

— Все гладко, Джим. Туземцы встретили по-дружески. Мореплаватель опытный, все спланировал самым тщательным образом, заранее заготовил точнейшие карты. Все отлично.


Разговор шел об Энрико Ферми. В этот день он и его группа запустили цепную реакцию деления урана в реакторе, расположенным под трибуной стадиона Чикагского университета. Если бы посторонний зритель мог попасть в этот импровизированный зал, его глазам представилась бы странная картина: огромный куб из деревянных брусьев и черных кирпичей. Деревянные брусья поддерживали слоистую структуру, содержащую более шести тонн металлического урана и 34 тонны оксида урана. Перемежающиеся с ураном слои из “черных кирпичей” содержали 400 тонн супер-чистого графита, который служил модератором, т.е. замедлял нейтроны до нужной скорости. Слово “модератор” скорее всего прозвучало бы утешительно для гипотетического постороннего зрителя. На самом деле, именно графитовый модератор и обеспечивал цепную реакцию. Управление потоками нейтронов осуществлялось кадмиевыми стержнями, которые можно было опускать или поднимать вручную. Кадмий буквально пожирал нейтроны.

Разумеется, никаких посторонних зрителей в тот день не было.

Реактор, который построил Ферми не имел ни радиационной защиты, ни системы охлаждения. Энрико Ферми удалось убедить Артура Комптона, что его (Ферми) расчеты настолько надежны, что чрезвычайные ситуации, а тем более взрыв реактора, исключены.

Есть ли сейчас физики обладающие такой степенью уверенности в своих теоретических результатах в ситуациях подобной той, 2 декабря на стадионе в Чикаго? Думаю, что нет.

На галерее под трибуной стадиона было тесно от столпившихся там инженеров и физиков, среди которых почетное место занимали Лео Сциллард и Юджин Вигнер. Сэмюэл Эллисон стоял с ведром концентрированного нитрата кадмия, который он должен был вылить в реактор в случае чрезвычайной ситуации. Запуск начался в 09:54. Уолтер Зинн поднял аварийный кадмиевый стержень. Норман Хилберри встал рядом с топором в руках, чтобы перерубить трос, если что-то пойдет не так. “Я натренирован,— сказал он, — когда понадобится, стержень немедленно рухнет в реактор.” Леона Вудс громко повторяла за счетчиком нейтронов “клик…-клик…-клик…” Джордж Вейл удалил все стержни, кроме одного, управляющего. В 10:37 Ферми приказал Вейлю начать постепенный подъем управляющего стержня. “Поднимай по 15 см за раз, всего на 4 метра”. В 11:25 Ферми приказал вернуть все на место. “Настало время обеда. Все обедаем,” —сказал он.

Работа возобновилась в 14:00, в 15:25 вместо “клик…-клик…-клик…” счетчик стал выдавать “клик-клик-клик” быстрой очередью. Пошла цепная реакция. Через четыре с половиной минуты поток нейтронов перешел предел, который Ферми считал безопасным. Управляющий стержень был задвинут на место. Реакция прекратилась. На балконе Вигнер открыл бутылку кьянти, и разлил вино по бумажным стаканчикам. За эти четыре с половиной минуты история человечества совершила крутой поворот.

Президент Рузвельт получил сообщение об успешном завершении эксперимента Ферми на следующий день.

В начале февраля 1943 года Оже и Голдшмит посетили лабораторию Ферми и вернулись в Монреаль с бесценным подарком —пятью микрограммами плутония, наработанного за месяц под трибуной стадиона. После обсуждений с советниками, Рузвельт решил что американцы настолько вырвались вперед, что помощь англичан не понадобится. Сотрудничество повисло в воздухе. Ходя Руди старался, чтобы никто не заметил его нервного состояния, меня он обмануть не мог. “Напиши все, что ты думаешь, тебе станет легче, Руди…”

Директору Уолласу Эйкерсу
от Рудольфа Пайерлса
1 мая 1943 года

Меморандум

Я получил отчет о состоянии дел в нашей лаборатории по разделению [изотопов]. Здесь я хотел бы обсудить общую ситуацию с нашим проектом.
Пожалуйста, не воспринимайте мои замечания как критику вас лично. Думаю, что вы во многом со мной согласитесь. Тем не менее, я хотел бы откровенно подытожить мои соображения по происходящему.

Мы уже не в первый раз оказываемся в неопределенном состоянии, ожидая решений в верхах. Так уже было в 1942 году, когда политические решения откладывались месяц за месяцем. Именно тогда, из-за задержек с нашей стороны, мы упустили возможность заключить соглашение о полномаштабном сотрудничестве с американцами.

Что мы видим сейчас? Поскольку первый этап лабораторных работ по разделению [изотопов] закончен, было бы естественно перейти к строительству большой полу-индустриальной лаборатории для проверки процесса разделения под большим давлением. Вместо этого работа была заморожена и нам было заявлено, что надо подождать окончательного решения о том, где именно будет построен завод.

Поскольку сейчас кажется вероятным вариант, что соглашение [с американцами] вообще не будет подписано, на мой взгляд, в верхах должны серьезно рассмотреть такую возможность и решить, что делать дальше при таком развитии событий. Вполне возможно, что там будет принято решение, что надо бороться за соглашение или, наоборот, приостановить весь наш проект. Но так или иначе, ничего не делать — наихудшая из стратегий. Пока у нас есть надежда, каждая неделя, потерянная сейчас, означает, что наша общая цель откладывается в будущем еще на неделю.

Позвольте мне перефразировать соображения, приведенные выше, в несколько фигуральной форме. Помните, каков был стандартный ответ Чемберлена во время парламентских дебатов перед Мюнхенским соглашением? “Правительство ее Величества не может рассматривать гипотетические варианты”.
Я думаю, что “игра в прятки”, уход от гипотетических вариантов вместо подготовки к тому, что один из них окажется реальностью, привело к катастрофе тогда, а теперь вполне может уничтожить все наши достижения.

Здесь я излагаю только свое личное мнение. Но я знаю, что лорд Чадвик и Саймон думают так же.

Искренне ваш,

Рудольф Пайерлс



*****

Collapse )

Рукопись, которой не было. 3.

Рукопись, которой не было. 3.
( см. https://traveller2.livejournal.com/515306.html)

Продолжение четвертой главы. Мне важно знать, не скучно ли, не длинно ли?


Усадьба Attingham Park, в которой во время войны располагалась школа-интернат




Рукопись, которой не было
Евгения Каннегисер — леди Пайерлс


М. Шифман

Черные дни

В апреле-мае 1940 года армия Третьего Рейха пронеслась по Западной Европе, как будто бы речь шла о тренировочной пробежке. 10 апреля немецкие солдаты пересекли границы Дании и Норвегии. Дания капитулировала через несколько часов в тот же день. Норвегия сопротивлялась два месяца. Британская армия участвовала в военных действиях в Норвегии, но терпела поражение за поражением. 10 июня правительство Норвегии прекратило сопротивление. Недовольство результатами норвежской кампании как холодный зимний туман расползлось по Британским островам и проникло в каждый дом. Большинство англичан, вне зависимости от политических убеждений, ждали отставки Чемберлена. Наконец, 10 мая Уинстон Черчиль сменил его на посту премьер-министра. С самого начала отвергнув любые варианты мирных переговоров с Гитлером, ему удалось сплотить и отчасти успокоить нацию.

В тот же день началось массированное наступление на Францию. С изумлением мы читали в газетах, что знаменитая линия обороны Мажино — гордость французской армии — оказалась никчемной, немцы просто обошла ее стороной. 10 мая потоки немецких войск пересекли границы до сих пор нейтральных Бельгии, Голландии и Люксембурга. Люксембург капитулировал на следующий день, Голландия через четыре дня, а Бельгия, поддерживаемая Францией, продержалась 18 дней. К концу мая дорога на Париж была открыта. 14 июня солдаты Вермахта прошли триумфальным маршем по Елисейским полям. Фотография появилась на первых страницах всех британских газет. Французское правительство позорно бежало из Парижа еще 10 июня, оставив город на милость победителя.

Молниеносное наступление — блицкриг — непривычное для английского уха слово запестрело в газетных колонках. Уже к 20 мая немцы вышли к берегам Ла Манша. Через неделю Британский экспедиционны корпус, около 300 тысяч солдат и офицеров, оказался прижатым к воде, в котле в районе порта Дюнкерк близ франко-бельгийской границы. Отступая к побережью, британская армия несла большие потери в отчаянной попытке выиграть время. Черчиль отдал приказ об эвакуации. Под непрекращающимся огнем немецких бомбардировщиков 200 военных судов, баржи, пассажирские пароходы и 800 рыбацких лодок раз за разом пересекали Ла Манш, чтобы спасти людей разбросанных по пляжам Дюнкерка. Эти 800 рыбаков, не побоявшихся выйти в море не смотря на смертельный риск, в определенном смысле превратили национальную катастрофу в странного вида триумф. Во многом благодаря им национальная гордость англичан не была убита в тот страшный год, боевой дух выжил.

За девять дней, с 27 мая по 4 июня, с материка на Британские острова удалось переправить 340 тысяч солдат и офицеров, в том числе 130 тысяч французских и польских войск. Вся военная техника сосредоточенная в Дюнкерке, была потеряна. Общее настроение в стране, и без того невеселое, опустилось до мрачного. Безвыходно мрачного. Англия осталась одна лицом к лицу с мощной военной машиной Третьего Рейха. Гитлер овладел по существу всей континентальной Европой. Даже Советский Союз, который еще год назад клеймил фашизм черными красками, превратился в союзника Третьего Рейха. Америка сохраняла нейтралитет. Ждать помощи было не от кого.

Понурые солдаты — многие из них с ранениями — возвращавшиеся из Дюнкерка, и те, кто с ними общался, видели впереди мало надежды. Страна ожидала вторжения со дня на день. В Лондон прибыл знаменитый американский журналист Whitelaw Reid, чтобы не пропустить начало этого исторического события.

Честно говоря, в те дни я тоже поддалась общему унынию: “Если немцы придут сюда, нам — и Руди и мне, конец. Он бывший немецкий гражданин, я из коммунистической России, оба евреи, никогда не скрывали своих политических взглядов. Гестапо арестует нас в первую очередь. Но живой я им не дамся.” В госпитале мне не трудно было достать ампулу с ядом, и она всегда лежала у меня в сумочке. Без нее я не выходила из дома. Страх за детей съедал меня изнутри. В кино, куда я зашла в перерыве между сменами, крутили только что полученную хронику из Парижа. Крупным планом огромная свастика на Триумфальной арке. Вернувшись домой (Руди еще был в университете), я села за письменный стол и написала письмо нашему другу Гансу Бете, в Итаку, штат Нью-Йорк.

17 июня 1940, Бирмингем

Дорогой Ганс!

Я не знаю, что случится с нами в ближайшее время. Вполне возможно, мы оба погибнем, и дети останутся одни. Если события пойдут по худшему варианту, немцы расстреляют нас, или еще раньше мы погибнем под их бомбами. Надеюсь американцы займутся спасением детей, особенно оставшихся без родителей. Может быть, вы могли бы употребить ваше влияние для того, чтобы наши дети попали в Америку в рамках этой программы. У нас очень хорошие дети, веселые, с хорошим характером и умные. Общаться с ними одно удовольствие. Они наверняка получат все возможные стипендии, и т.д. Если в Америке они попадут в лагерь беженцев, не могли бы вы присматривать за ними, хотя бы время от времени, чтобы они выросли хорошими людьми, как все наши друзья-физики.

У Руди есть родственники в США; некоторые из них — вполне приличные люди. Но я бы не хотела, чтобы дети попали к ним и выросли как “бедные родственники”.

Мы сейчас очень заняты, наш дух не сломлен. Qui vivra, verra, а даже и если “ne vivra pas” —
мы прожили долгую и интересную жизнь, в которой было много чудесных моментов.

Если падет Англия, то Америка будет следующей на очереди. Останется ли на земле хоть одно приличное место?

Все наши общие друзья пытаются пристроить и уберечь детей: госпожа Дирак — дочь, Бретчеры — сына, а Вустеры — младенца, который еще пока в утробе госпожи Вустер.

С любовью,

Женя


Collapse )

Комментарий о хронологии

В комментариях к https://traveller2.livejournal.com/515306.html состоялось очень полезное обсуждение. Привожу его отдельно.


Неделя назад
_____________

vital_sol: Мне кажется, что есть хронологическое несоответствие некоторых событий. По тем материалам, которые я смог найти, первый воздушный рейд на Бирмингем был 9 августа 1940 года. Если это так, то в январе/феврале 40 года рейдов на Бирмингем (и другие крупные города Англии) не было (я могу ошибаться.) Были воздушные рейды на морские порты в Шотландии и Скапа Флоу.

Я: Спасибо. Хронология действительно важна. Я пользовался несколькими источниками. Во-первых, есть мемуары Рудольфа Пайерлса. Там он рассказывает о ночных бомбежках в связи с дежурством в пожарной бригаде. В этом разделе, к сожалению, нет точного числа, но идет в тексте после рождества 1939 но до поражения Англии в Дюнкерке (май 1940). Также он упоминает, что Женя пошла на работу (февраль 1940). В письме Жени к Гансу Бете от 6 июня 1940 года она пишет, что не боится погибнуть в бомбежке сама, но боится за детей, и просит Бете, если с ней и Руди что-то случиться, чтобы он (Бете) позаботился о детях. Все это конечно не вполне определенно "забивает" дату. Мемуары вышли в 1985, Пайерлса могла подвести память (прошло 45 лет). Постараюсь найти что-нибудь еще. А где вы прочли о первой бомбежке Бирмингема? Может, там имеется в виду массовые ковровые бомбежки Англии, которые действительно начались в августе?


vital_sol: В этой статье
https://en.wikipedia.org/wiki/Birmingham_Blitz написано:
The first air raid on the city took place on 9 August 1940, carried out by a single aircraft which dropped its bombs on Erdington. One person was killed, and six injured.

Проблема в том, что во время Битвы за Британию, немцы использовали для налетов аэродромы на территории Франции. Очевидно, что они не могли их использовать до поражения Франции в войне. В промежуток между поражением Польши и началом атаки на Францию, война продолжалась в основном на море. Британцы пытались бомбить порт Wilhelmshaven, а немцы атаковали порты в Шотландии, в частности Эдинбург.

Кроме этого, какое-то время правительства и Британии, и Германии остерегались наносить удары по городам, видимо опасаясь ответного удара.

Все это не является полным доказательством отсутствия налетов на Бирмингем до августа 1940, но пока что я склоняюсь к этой версии.
Я постараюсь найти больше документально подтвержденных сведений.

Письмо Жени от 6 июня 1940 года могло быть связано с тем, что скорое поражение Франции стало очевидным, и поэтому бомбежки станут реальностью... Ведь тогда все ждали этих бомбежек, все их боялись, и было понятно что это только вопрос времени. (Французы попытались бомбить Берлин 7 июня 1940 года).

Я: Возможно вы правы. В своих мемуарах Пайерлс нигде не упоминает, что сохраняет хронологический порядок. Более того, он пишет, что был на пожарном дежурстве в рождество 1939, и пожарники весело провели ночь. "Бомбежки начались потом" -- пишет Пайерлс, но не указывает, когда именно потом. В письме Жени от 17 июня 1940-го года она много пишет о бомбежках, но нет прямых указаний на то, что она пишет о ранее происшедших бомбежках. Кроме того, есть письмо из Торонто (начало июля 1940 г.), в котором они предлагают приютить у себя детей, чтобы уберечь их от бомбежек, но и там не говорится от каких именно бомбежек -- прошлых или будущих.

Так что не исключено, что бомбежки Бирмингема, описанные Пайерслом в его мемуарах, относятся к следующей зиме. Что ж, 45 лет спустя в его памяти обе зимы могли совместиться. Я проверю еще раз доступные мне документы, но по памяти у меня нет ощущения что там были определенные даты.

Спасибо за изыскания и любезное сообщение.

Сегодня: Я еще раз внимательно перечитал переписку. Из одного из августовских писем Жени можно понять, что хронология в мемуарах “Bird of Passage” Рудольфа Пайерлса неточная, и что серьезные методические рейды Люфтваффе начались в августе 1940, а не в январе-феврале, как я сначала заключил из мемуаров. Большое спасибо, vital_sol. Исправлю.

На всякий случай приведу список источников, которыми я пользуюсь.

1) Sir Rudolf Peierls, Correspondence, in 2 volumes, 2000 pages, Sabine Lee, 2007;
2) Bird of Passage, Rudolf Peierls’ Memoirs, 1985;
3) What Little I Remember, Otto Frisch’s Memoirs, 1979;
4) Документы из личных архивов Габи Гросс (урожд. Габи Пейерлс) и Джо Хукуэй (урожд. Джоанна Пайерлс;
5) Заметки Нины Каннегисер (опубликованные в малодоступных источниках или неопубликованные);
6) Частные беседы с Натальей Александр, Габи Гросс и Сабиной Ли;
7) Воспоминания Марии Вербловской (неопубликованные);
8) Некоторые документы из архивов: Бодлейан (Оксфордский университет), Национальный архив Соединенного Королевства, архив Национальной лаборатории в Лос Аламосе, и архив библиотеки Сахаровского центра.

Возможно кое-что еще я и забыл упомянуть.

***********************

Несколько строк о другом сюжете. Некоторые из моих читателей наверное помнят о папке автолитографий Бориса Кустодиева (1921 год издания, Петербург, 150 экземпляров), которую я отправил в дар Астраханскому музею Кустодиева, см.

https://traveller2.livejournal.com/381166.html
https://traveller2.livejournal.com/450844.html
https://traveller2.livejournal.com/452456.html

Недавно Алиса Вест разыскала в библиотеке Гарвардского университета вот этот каталог изданный в Ленинграде в середине 1920х:



Из него видно, что это издание быстро разошлось даже в те годы военного коммунизма. Алиса написала мне, что на американских художественных рынках эта папка стоит 15 тысяч долларов. Я рад, что она попала в правильное место и в хорошие руки. https://traveller2.livejournal.com/452456.html
Спасибо, дорогая Алиса!

С другой стороны

Продолжение

Начало см.
http://traveller2.livejournal.com/499572.html
http://traveller2.livejournal.com/499432.html
http://traveller2.livejournal.com/499147.html?view=9975755#t9975755
См. также вторую часть в http://traveller2.livejournal.com/450351.html


В письме Нильсу Бору от 14 февраля 1950 года Рудольф Пайерлс написал:

Нет сомнения что вся эта история с Фуксом приведет к катастрофическим последствиям, не только в личных взаимоотношениях, но и в политической атмосфере и положении ученых в Англии и, особенно, в Америке. Если Фукс и обманул все проверки, то абсолютно нелогична попытка исправить положение подвергая всех остальных заново дополнительным проверкам. Разумеется, они пойдут этим путем. Мы начали осмысливать главный урок из случившегося. Можно ли вообще избежать утечки секретных данных в проекте с участием тысяч людей не создавая атмосферы тоталитарной страны в которой каждый должен подозревать даже лучших друзей в передаче информации? В России нашли эффективный способ избежать утечек. Если этот способ и есть единственное решение, хотим ли мы тоже пойти по этому пути или все же скажем: “Если цена за секретность так высока, то стоит ли она того, чтобы платить эту цену.”

В качестве комментария я хочу привести ниже фрагмент из (малоизвестных) воспоминаний Ольги Константиновны Ширяевой. Прошу прощения за то, что он довольно длинный. Сначала необходимые пояснения. Ольга Ширяева родилась в 1911 году в Киеве. Получила архитектурное образование. Второе главное действующее лицо в этом фрагменте - Яков Борисович Зельдович, которого вряд ли надо представлять: один из великой тройки (Сахаров, Зельдович, Гинзбург), главных действующих лиц в советской водородной бомбе. В Арзамасе-16 (Сарове) был главным теоретиком ядерного оружия (в паре с Харитоном). Аналогом Зельдовича в Лос Аламосе был Ганс Бете.

Бузулу́ к— город в Оренбургской области.

Ну и немного хронологии касательно Ольги Ширяевой:

1945, 14 августа. – Арест. Лубянская тюрьма. Обвинение в антисоветских высказываниях.
Следователь Образцов. После 6 суток ночных допросов с запретом спать днем О.К.
подписала все протоколы.
1946, январь. – Перевод в Бутырскую тюрьму, где через 2 дня О.К. зачитали
приговор: 5 лет лагерей за антисоветскую агитацию по ст. 58-10. Этап в Нижний Тагил,
работа архитектором в лагерном проектном бюро.
1946, август. – Этап в лагерь закрытого города Саров (Арзамас-16), работа в лагерном
проектном бюро. Проектирование 5-этажного жилого дома, переделка монастырской
церкви в театр.
1949, июнь. – Досрочное (по зачетам) освобождение, переход на положение вольнонаемной
без права выезда из Сарова. Знакомство на теннисном корте с начальником теоретического
отдела объекта Я.Б. Зельдовичем, с которым вскоре
установились близкие отношения.
1950, май. – Я.Б. Зельдович удостоен звания Героя Социалистического Труда, он перевозит из Москвы в г. Саров сына Ольги Ширяевой Сергея. Жизнь О.К. с сыном в отдельном коттедже Я.Б. Зельдовича.
О.К. ждет рождения ребенка.
1950, лето. – Отказ О.К. стать осведомителем, на чем настаивает начальник местного отдела МГБ Шутов.
Высылка О.К. без суда и следствия в Магаданскую область. Работа экономистом по приемке золота на прииске Зимний в 1000 км от Магадана.
1951, 19 января. – Рождение дочери Анны.
1951, декабрь. – Получение разрешения на выезд из Магаданской области,
выхлопотанное Я.Б. Зельдовичем у Берии.

Любовь и бомба за колючей проволокой
Ольга Ширяева


   Через несколько дней после моего возвращения в Ригу, Германия напала на Советский Союз. 22-ого июня 1941-ого года было воскресенье, но, несмотря на это, мы работали, когда услышали громкоговоритель с улицы, передающий речь Молотова. В три часа дня начались первые бомбежки Риги. Еще три дня мы оставались в городе, жгли документы и готовились к эвакуации. Потом нам объявили, что женщины должны уезжать незамедлительно. Прямо с работы мы с моей приятельницей, Анной Фридбур, сели в эшелон. По дороге поезда бомбили, но нам повезло, и наш поезд проскочил. На станциях мы видели людей с узлами, заплаканных детей. Это было ужасно!

   В Москве еще не было этих ужасов, но люди все равно были сумрачные и подавленные. По улицам маршировали воинские части, отправляющиеся на фронт. Женщин, детей, стариков отправляли в эвакуацию. Мой муж, Басов, уже был мобилизован на фронт. Родители мужа уехали из Москвы на дачу и жили там с моим сыном Сережей. Они не собирались возвращаться в Москву, но и в эвакуацию ехать не хотели, хотя я на этом настаивала, так как сама твердо решила идти защищать Родину. 22-ого июля немцы начали бомбить Москву. Я как раз возвращалась с дачи Басовых, вошла в метро на станции Комсомольская, когда на улице раздалась сирена воздушной тревоги. Мы спустились в тоннель и просидели там до рассвета. Поднявшись наверх, я доехала до Красных Ворот, но пройти к дому не смогла: там все было оцеплено, бомба упала недалеко от нас.

Тогда я поняла, что ребенка нельзя оставлять в Москве и стала собираться в эвакуацию вместе с группой от Союза архитекторов. Город бомбили каждый день в одно и то же время. В начале августа мы: сын Сережа, его няня и я, погрузились в эшелон, направляющийся в город Бузулук. Все мы были уверены, что скоро вернемся домой.

   Сначала я поехала в деревню Лабазы, под Бузулуком. Мне казалось, что в деревне должно быть лучше с едой. Жара стояла страшная, в деревенских домах грязь, мой сын Сережа почти сразу заболел дизентерией. От меня потребовали выйти на работу в колхоз. Я отправила туда няню, а сама осталась сидеть дома и выхаживать сына. Через несколько дней к моему окну подошли местные женщины и стали выкрикивать: "Ширяева, снимай свои шелковые платья и иди работать в колхоз". Как только я выходила сына, оставила его с няней, а сама вернулась в Бузулук.

   Там я сняла комнату в доме, на краю города, у дяди Пети и устроилась работать техником-смотрителем не железнодорожную станцию. После этого вернулась в Лабазы и забрала Сережу с няней. Между тем, эшелоны с эвакуированными продолжали приезжать из Москвы. В одном из них приехала моя приятельница, Марина Дворез с сыном. Она была в бедственном положении, и я взяла ее к себе. Так как она не была членом Союза архитекторов, ей выдавали только восемьсот граммов хлеба в день на двоих, поэтому я делилась с ней всем, что у меня было. На железной работе я проработала недолго, вскоре там было сокращение штатов и меня уволили.

Collapse )

С другой стороны войны. Дневник Йоханны 8. Окончание

Disclaimer: перевод с сокращениями и недословный, скорее пересказ близко к тексту

Предыдущий фрагмент см. http://traveller2.livejournal.com/486539.html

7 октября 1944 г. Американцы расквартировали в Замке новых солдат. Мы подружились с пятью молодыми людьми, студентами, в возрасте от 19 до 21 года. Мы пригласили их на ужин, и еще пятерых девушек из английской группы Эрнста. Эта идея понравилась нашим соседям, и теперь вся веселая молодая компания ужинает по очереди, то у нас, то у Гофманов, то у Фаберов и т.д. Всех иностранцев вызвали на регистрацию в мэрию.Нам вернули немецкое гражданство, отобранное нацистами. “Все ограничения, которые были наложены на вас нацистами, отменяются,” - сказал господин Бартельс. На этой же неделе в кинотеатре стали снова показывать фильмы, только не немецкие а американские.

21 октября. Мерш снова заполнили американские солдаты. Их грузовики заняли все улицы и площади, а спали они в школе на полу. Офицеров разместили в отеле “Раухс”. Однажды мы пошли в кино на американский фильм. Они идут по-английски, без субтитров, и это очень хорошо для нашей практики. Каждое воскресенье проходят танцевальные вечера для американских солдат и местных девушек. 8 ноября в нашем городе побывал Эйзенхауэр. Курс английского, который ведет Эрнст, пользуется большой популярностью. У него уже больше 30 студенток. Мы наконец-то выбираемся за черту нищеты. “Наши” пять американских друзей больше не заходят к нам; все свободное время они проводят со своими девушками.

В конце ноября мы вдруг снова услышали мощный взрыв и последовавшую за ним артиллерийскую канонаду. Она нарастало ежедневно, особенно ближе к вечеру.

17 декабря 1944 г. Колонны грузовиков и танков движутся через Мерш, как это было в сентябре, по направлению к столице. Они пересекают реку по деревянному мосту, ремонт которого был закончен только две недели назад. Над мостом висит транспарант “На Берлин”. Вечером по радио обьявили: Третий рейх начал контратаку к югу от Малмеди, и немецкая армия вновь прорвалась не территорию Люксембурга. Ночью к северу от нас небо окрашивается багровыми отсветами от канонады. 18 и 19 декабря ситуация ухудшалась. 19 декабря ни одна из студенток не пришла на занятия к Эрнсту. Заглянул наш сосед и сказал, что все пакуются и собираются бежать. Он сказал, что пруссаки в 15 километрах от нас к северу. Мы тоже приготовили два рюкзака. По БиБиСи передачу ужасную новость: глубокое вторжение немцев в южной Бельгии, немецкие солдаты сражаются с вновь обретенной яростью…

К нам заглянули два американских офицера и сказали, что беспокоится не о чем. Это нас немного охладило, но ближе к вечеру БиБиСи передало, что яростные бои идут в южной Бельгии и северном Люксембурге, хотя продвижение немцев в южном направлении остановлено.

Ночью снова нас разбудил артиллерийский огонь, причем взрывы становились все мощнее, а вдоль нашей главной улицы ревели танки. При каждом особо громком взрыве наши сердца уходили в пятки и мы вздрагивали. Эрнст сказал, что он не хочет быть снова в бегах.

Утром я не могла ни есть ни пить. Меня рвало. В окно мы видели как кое-кто из местных уезжали по дороге на юг в набитых автомобилях. Но мы решили пока остаться в Мерше. Да и не было у нас автомобиля. Из отеля “Семь замков”, в котором расположено американское командование, идут слухи, что опасность миновала.

Следующий день, 21 декабря, начался нормально. По главной улице прошла колонна грузовиков с немецкими военнопленными. В другую сторону идут танковые колонны с подкреплениями. Связисты тянут линии связи. Все это действует как бальзам на наши души. 23 декабря госпожа Фиксмер привела к нам трех американских офицеров, которые искали жилье. Мы предоставили им свободные комнаты. Рев артиллерийских орудий продолжается в отдалении. Иногда от взрывов дрожат окна. Тем не менее, на главной площади появился Санта Клаус, с елкой и подарками для детей. Самый замечательный рождественский подарок для нас это то, что мы не в бегах, а в привычной и уже обжитой квартире. Не смотря ни на что мы счастливы.

Вечером 25 декабря мы устроили рождественский ужин, на котором кроме нас присутствовали расквартированные у нас офицеры и семья Фиксмеров. Я приготовила суп с прусской лапшой.

На следующий день через город опять пошли грузовики с солдатами. Колонны шли на север, одна за другой, без перерыва. Вместе с ними ушли и наши жильцы. На улице Моцарта, проходящей сзади от нашего дома, стоят 30 танков, а к нам на постой прислали семь американских военных. Все они — повара. Нам очень повезло. Поскольку продукты, оставшиеся от ежедневного солдатского рациона, запрещалось использовать на следующий день, “наши” повара отдавали их нам. Среди прочего нам перепадал сыр, настоящее кофе в зернах, которого мы не видели уже семь лет, белый хлеб и даже немного копченого мяса!

Один из наших постояльцев познакомил нас с капитаном Шпильманом, врачом из Нью Йорка. В первые дни нового года танки ушли, а наших постояльцев сменили медики. Большая часть медиков поселились в здании школы, в двух шагах от нас. Одним из них был доктор Вагшал, который в 1934 году бежал из Майнца и поселился в Денвере. В течение последующих трех недель он приходил к нам почти каждый вечер и за чаем рассказывал об Америке. Заходил к нам и Франк Сайнер, музыкант из Массачусетса. Он многократно присутствовал на концертах Буш-квартета и рассказал нам об их успехах в Америке. Доктор Вагшал играл в школе для всех желающих Шопена и Бетховена.

Collapse )

This entry was originally posted at http://traveller2.dreamwidth.org/656464.html. Please comment there using OpenID.

С другой стороны войны. Дневник Йоханны 7.

Disclaimer: перевод с сокращениями и недословный, скорее пересказ близко к тексту

Предыдущий фрагмент см. http://traveller2.livejournal.com/486339.html

8 октября 1943 года меня разбудило цоканье солдатских ботинок по мостовой у нашего дома. Пришли за домохозяйкой. Ее сына поймали. Правда, они не знали о его роли в подполье, им только сообщили, что он антифашист. Поэтому его отправили в тюрьму а не расстреляли на месте. Солдат, вручивший домохозяйке повестку о депортации в лагерь, шепнул мне, что он ненавидит то, чем его заставляют заниматься, что у него в Германии жена и дочь и он мечтает вернуться к ним живым. Госпожа Швахтген, наша домохозяйка, была готова к аресту. Она уже давно написала список необходимых ей вещей. После обеда ее и еще несколько жителей Мерша посадили в кузов грузовика и увезли.

Она выжила. В 1953 году, когда я впервые вернулась в Европу после пяти лет в Америке, я навестила ее. Она очень сильно сдала и даже не узнала меня. Ее сын тоже дожил до освобождения. По образованию он был врач, и новое правительство вознаградило его за работу в подполье назначив на высокий пост в столичном госпитале.

1944 год начался плохо. В январе мы узнали об аресте и смерти профессора Эйленбурга в Гестапо. Но вскоре забрезжил свет в конце нашего черного туннеля: 6 июня союзные войска высадились в Нормандии! Именно в этот день 18 лет назад я познакомилась с Эрнстом. На самом деле поворотным пунктом был Сталинград, где в решающий битве русские остановили наступление немецкой армии. Но Сталинград был очень далеко, в глубине России, и последствия этой судьбоносной битвы докатились бы до нас нескоро. А Нормандия была под носом. Когда же они освободят Люксембург?

26 августа 1944 года в субботу во время очередной передачи БиБиСи передали прямое обращение главнокомандующего Союзных войск к жителям Эльзаса, Люксембурга и западного берега Рейна. Он сказал, что поскольку Союзные войска вплотную придвинулись к Реймсу, мы все становимся жителями фронтовой зоны, что мы должны заранее наметить убежища где мы могли бы укрыться от бомбежек и артиллерийских обстрелов Союзных войск, особенно те, кто проживает вблизи линий коммуникаций, что отступающие немецкие войска представляют серьезную опасность и мы должны по возможности избегать контактов с ними.

От Парижа, который был освобожден 23 августа, до Реймса они добрались всего за три дня. Но ведь расстояние от Реймса до нас такое же. Как я надеялась, что 29-го увижу их у нас!

28 августа в понедельник Эрнст как всегда уехал на работу в пять утра но вернулся домой уже полвосьмого: поезда из Люксембурга в Эльзас не ходили.Голодная очередь в булочную взяла ее штурмом. Чуть позже прилетели самолеты, началась стрельба, и мы спрятались в подвале. В наш подвал набилось много детишек. Железнодорожную станцию разбомбили. Локомотивы так и остались на путях, охваченные пламенем. Мне удалось отоварить кое-какие талоны на хлеб и маргарин.

30 августа, среда. Эрнст снова попытался поехать на работу, но опять вернулся в 7-30. Он сказал, что столичный вокзал забит теперь уже немецкими беженцами, которые пытаются вернуться в Германию, опасаясь что после освобождения в Люксембурге им будет несладко. В основном плачущие женщины и дети с огромными чемоданами. Нацисты… настал их черед плакать. Эрнст сказал, что они даже не смогли организовать посадку в поезд, все рвались опередить других, на вокзале царил полный хаос.

31 августа, четверг. Эрнсту сообщили, что ему надлежит прибыть в Эльзас. Вместо разборки линии Мажино их отправили копать траншеи. В Диденхофене при посадке на поезд заревели сирены и все бросились в поле, чтобы уберечься от бомбежки. Поезда по всей стране встали. Эрнст чудом добрался домой поздней ночью.

1 сентября, пятница. Мы отрезаны от всего мира. Ни поездов, ни газет, ни почты, ни телефонных звонков. Электричество включают спорадически, поэтому мы даже не можем послушать БиБиСи. Всем немцам-пруссакам и люксембургским коллаборационистам мэр Мерша постветовал немедленно покинуть город. Я видела грузовики возле бывших еврейских магазинов, которые были экспроприированы немцами. Нынешние хозяева лихорадочно загружали их под покровом ночи. Такой же грузовик забитый узлами стоял перед мэрией. Люди, сидевшие на узлах были серы, некоторые плакали. Мэр тоже собирался бежать с ними. Теперь они были вынуждены паковаться в спешке и бежать, а мы на них смотрели. Я не чувствовала к ним никакой жалости. Когда они скрылись за поворотом, на нас снизошло ощущение, что основная опасность миновала. Их мы боялись больше чем бомб. Господин Райхарт, владелец прачечной, который принципиально не принимал у меня белье в стирку, бежал один из первых. За ним все полицейские. Мы остались в странном вакууме.
Прошел слух, что американцы взяли Верден и остановились перед Седаном.

2 сентября, суббота. Все частные автомобили в городе конфискованы немецкой армией. Для руководства городом к нам прислали оберштурмбанфюрера СС Валлера. Еще пару лет назад его жена заграбастала себе отель “Семь замков”, принадлежавший еврейской семье, отправленной в лагерь. Сейчас ее не видно. Весь вечер дорога была забита конными повозками. На них спускались жители верхних деревень. На следующее утро площадь перед нашем домом занята немецкой пехотой выбитой из Бельгии. БиБиСи сообщила о наступлении Союзных войск в Бельгии и о том, что немцы сдали Турнэ. Союзники находятся к востоку от Седана. Оттуда до нас 60 км. После обеда мы пошли в лес. В это время на Мерш налетели самолеты, послышалась стрельба. В лесу мы чувствовали себя в большей безопасности, чем дома. Домой мы вернулись только после окончания налета. К этому времени исчезли все конные повозки. Но вернулись грузовики с немецкими солдатами. Говорят, что в отеле “Семь замков” они устроили погром, изрезали ножами портрет Гитлера и повесили его статую.

4 сентября, понедельник. БиБиСи объявило, что Союзные войска заняли Брюссель, Метц и Нанси. Они совсем близко от нашей границы, но все не идут… Нервы у всех на пределе. Аннетт Харпес шьет американский флаг с 49-ю звездами. Грузовики с немецкими солдатами исчезли. Остался только поломанный танк и один солдат для его охраны. Ребятишки быстро с ним подружились. Томас обменял у него помидоры на табак. Другие получили эрзац-шоколад. Он сказал мне, что его переводят в Трир.

5 сентября, вторник. Без четверти девять прибежала соседка: “Мадам Изинг, Союзные войска вошли в Люксембург!” По радио мы поймали передачу люксембургского радио, и она началась с национального гимна! В последовавшей передаче на немецком языке диктор сказал: “Президент Люксембурга только что объявил о вступлении Союзных войск в нашу страну.” Все как с ума посходили. Мы думали, что они уже заняли столицу и вот-вот будут у нас. На радостях я убрала все комнаты до блеска, а Эрнст помыл все окна. На главной улице и вдоль дороги в столицу стали собираться люди в своих лучших нарядах.

Но американцы все не шли… Позднее мы узнали, что немецкие войска задержали их под Бурмингеном.

7 сентября, четверг. Люксембургское радио исчезло. Снова вещают немцы, снова ненавистное хайль Гитлер. Немецкий диктор “обрадовал” тем, что армия Третьего рейха оказывает жесткое сопротивление по всему фронту, от Намюра до Седана и на юго-запад от Седана. Союзные войска на другой стороне реки Маас. Так вот в чем дело, немцы не дают американцам форсировать реку. Эрнст вышел из дома на разведку. Вернувшись он сказал, что по дороге из Рекингена на запад идет большая колонна немецких грузовиков. Военный комендант города косо смотрит на Эрнста. На домах, брошенных семьями немцев и коллаборационистов появились большие объявления “Собственность Германии”. Немцы конфисковали всю обувь, которую смогли найти в городе, мясо из мясных лавок, сигареты и вообще все, что имеет хоть какую-то ценность для их армии.

8 сентября, пятница. По слухам американская армия возобновила наступление и вышибла немцев из Седана. Электричества нет, а вместе с ним исчезла и возможность слушать радио.

9 сентября, суббота. День рождения Томаса, ему исполнилось пять лет! Американцы прорвали фронт между Люттихом и Седаном и продвинулись на 35 км. Мерш опять заполнили грузовики с немецкими солдатами, в небе непрестанно летают самолеты. Послышалась канонада, и мы, схватив еду, спустились в подвал, чтобы там отметить день рождения Томаса. Даже в подвале слышно, как взрывают мосты. Около 5 вечера взорвали мост через Арцетт между Мершем и Берингеном. В 6 часов взорвали автомобильный мост на выезде из Мерша и параллельный ему железнодорожный мост. Немецкие солдаты стали исчезать. Интересно, как после взрыва мостов они выберутся в Германию… Еще утром было объявлено, что каждый фермер должен поставить немецкой армии корову. Они собрали 50 голов и по-видимому успели их вывезти еще до того, как мосты были взорваны.

10 сентября, воскресенье. С рассветом, когда рассеялся густой туман, стало ясно, что кое-какие мосты еще уцелели. Вокруг них суетились немецкие солдаты. Электричества нет, узнать что происходит невозможно. Сверху раздались крики госпожи Фикснер: “Американцы идут! Большая танковая колонна движется из Рекингена, танк за танком.”

Над городом кружат их самолеты. Ничего не предвещало такой радости именно сегодня. Не было ни разведчиков, ни канонады. И вот они здесь. В 11 утра в церкви назначена месса в честь Союзных войск. Владелец продовольственной лавки господин Циммер раздает флаги: маленькие американские — детям, и большие люксембургские, чтобы вывесить их на домах. Кое-где они уже появились в соседстве с американскими и английскими флагами. Невозможно представить, что творится на улице. Эрнст отправился на шоссе, ведущее в Рекинген, чтобы посмотреть что тан происходит. Но не успел он выйти из города, как увидел медленно движущийся американский танк. Только увидев его собственными глазами, он наконец поверил.

Он вернулся домой за мной, чтобы и я могла его увидеть одной из первых. Вдруг мы слышим крики откуда-то сверху: “Осторожно, немцы собираются взорвать мост!” И тут же раздался чудовищный взрыв, ударной волной вышибло все стекла, а нас разбросало по комнате. Над мостом повисло огромное облако дыма и пыли. Нас парализовал шок.

И тут началась настоящая перестрелка: пулеметные очереди, рев снарядов, взрывы, и все это из-за одного пока еще не взорванного железнодорожного моста. Большинство жителей застряли в церкви. Мы с Томасом и наши соседи укрылись в нашем подвале. Эрнст дважды выбирается наружу, чтобы посмотреть, что происходит. Мне очень страшно, Наконец в полдень перестрелка затихает. Мы поднимаемся наверх и видим американских солдат в коричневатой форме, снующих по мосту, который они очевидно отбили от немцев. Некоторые что-то забивают молотками. Часть моста горит. Солдат в немецкой форме не видно. Перестрелка и канонада слышна, но вверх по шоссе, хотя и на нашей стороне реки Арцетт.

В 12-30 я и Эрнст подняли бокалы красного вина и выпили за нашу свободу. Мы были счастливы и благодарны до глубины души.

Черт 15 минут первый американский танк показался на железнодорожном мосту, и вкатился в город. Затем они пошли один за другим. На одном большом перекрестке солдаты установили по артиллерийскому орудию на каждом углу. Мы разговорились с солдатом, чье орудие смотрело в нашу сторону. Ему было 30 лет, родом из Франкфорта, Кентукки, на гражданке был шофером, приятный парень возивший белье для одной большой прачечной. Он с гордостью показал нам свое орудие, познакомил с тремя подчиненными, с которыми он прошел всю войну.

Танковые колонны Союзных войск идут на восток по железнодорожному мосту. Другой переправы поблизости нет. В городе ликованье. Все одеты в белые-красные-синие блузки, рубашки или на худой конец прикрепили ленточки или шарфы.

В девять вечера совершенно неожиданно раздался взрыв, намного мощнее утреннего. Ударная волна была ужасной. Остатки окон вдавило внутрь. Томаса я нашла полностью дезориентированным. Он скулил, и я не могла его успокоить. У тут меня ударило мыслью: “О боже, немцы взорвали мину, заложенную в железнодорожном мосту… а как же американские солдаты на нем и танки… Нет, только не это.”

Тут пришел всезнающий господин Вебер и сказал, что взорван вовсе не мост, а немецкое хранилище взрывчатых веществ. При этом никто не пострадал. Он также принес слух, что группа немецких штурмовиков все еще в городе. В 10 вечера раздался стык в дверь. “О боже, - подумала я, - а вот и они, СС.” Но это был всего лишь брат госпожи Фиксмер. В столице он занимал видную должность и сотрудничал с немцами. Сейчас он хотел спрятаться у нас в подвале. Этого я не выдержала.

11 сентября, понедельник. Американская артиллерия идет на восток по уцелевшему железнодорожному мосту. Кое-где немцы окопались и еще держатся в Люксембурге. Сегодня после полудня дали электричество, чего мы никак не ожидали. Вечером доктор Вайнахтер жег нацистские флаги и их обмундирование на площади возле нашего дома. Ему помогали американские солдаты и молодые люксембуржцы из движения сопротивления. Когда костер догорел, Вайнахтер пригласил всех в свой винный погреб.

12 сентября, вторник. Сегодня мне удалось совершить выгодный обмен с американским солдатом. Я дала ему полбутылки коньяка, а он дал мне две банки мясных консервов, пачку сигарет и две плитки шоколада. Когда я почувствовала запах настоящего шоколада, мне подумалось почему-то, что именно этот запах будет символом и обещанием нашего лучшего будущего, с нормальной работой для Эрнста, нормальной школой для Томаса, нормальным жильем, театром, концертами, и, главное, без ежедневного ноющего страха.

В этот день американцы впервые ступили на немецкую землю, к северо-западу от Трира. У нас начались аресты спрятавшихся нацистов. В Холленфелсе подожгли дом, в котором прятался чиновник, отправивший в концлагеря десятки если не сотни семей. После полудня арестованных провезли по городу в открытых грузовиках. На них были намалеваны свастики. Люди останавливались и глядели на них с отвращением. Многие пели люксембургский гимн. Последная строчка гимна звучит так: “Мы хотим остаться самими собой.” Ее переделали: “Мы не хотим быть пруссаками.”

Столичное радио сообщило: “Сегодня вся территория Люксембурга освобождена Союзными войсками.” По дороге из Мерша в Роллинген артиллерийские и танковые колонны шли на восток. Одна колонна немедленно сменяла другую.

14 — 30 сентября. Город залечивал раны. Хлеб стали продавать без талонов. Иногда даже появлялось мясо. Вчера переодетые немецкие солдаты убили двух американцев. Дороги небезопасны. Некоторые вообще закрыты для гражданского транспорта. Поезда все еще не ходят, почта не работает. Но газеты выходят регулярно на трех языках: французском, английском и люксембургском. Газеты на немецком не выходят. Эрнст дает уроки девушкам, которые хотят разговаривать по-английски с американскими солдатами. Первое, что они спрашивают у Эрнста: “Как будет по-английски я тебя люблю!”

Продолжение следует

Джон фон Нейман. Один из марсиан. 7

Предыдущий фрагмент см. http://traveller2.livejournal.com/479221.html

*****

Прошло уже две с половиной недели после возвращения из отпуска. Я вдруг понял, что ничего не успеваю. Раньше успевал, а теперь нет. Два проекта на руках, околонаучные и совсем ненаучные дела, комиссии, заседания, лекции, конференции. Сейчас сижу в аэропорту по дороге из Принстона домой. В былинные времена щедрых грантов я бы нанял помощника или помощницу. А сейчас приходится выкручиваться самому…

Но о всем по порядку. Как я и обещал, нужно закончить мое повествование о Джоне фон Неймане. Речь пойдет о послевоенном периоде его короткой жизни, в котором науки было немного. Сначала факты в кратком изложении. (В самом конце я приведу отрывок из книги его дочери, Марины фон Нейман-Уитман “Дочь марсианина” которая, кажется, еще не переведена на русский).

16 июля 1945 года фон Нейман был очевидцем первого взрыва атомного заряда на полигоне вблизи Аламогордо, Нью-Мексико. Энрико Ферми оценил взрыв, как эквивалентный 10 килотоннам тротила. Фактическая мощность взрыва была от 20 до 22 килотонн. В 1944 году именно в работах фон Неймана впервые появилось выражение “эквивалент Х килотоннам тротила”.

После войны фон Нейман продолжал невозмутимо работать в Лос Аламосе и стал, наряду с Эдвардом Теллером и Станиславом Уламом, одним из создателей водородной бомбы. Между прочим, в то время он сотрудничал с Клаусом Фуксом — идейным коммунистом и советским шпионом. В 1946 году фон Нейман и Фукс зарегистрировали совместный секретный патент на «совершенствование методов и средств для использования ядерной энергии", в котором описывается схема использования ядерной бомбы для сжатия термоядерного заряда с целью подрыва термоядерной бомбы. Эта работа была предшественницей радиационной имплозии Теллера-Улама.

Collapse )

Джон фон Нейман. Один из марсиан. 6

Продолжение. Предыдущий фрагмент см. http://traveller2.livejournal.com/478765.html

Здесь я сделаю отступление от повествования о Джоне фон Неймане. Давайте обсудим одно из следствий его деятельности: атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки 6 и 9 августа 1945 г. Современные лево-ориентированные историки (а таких большинство, особенно в Европе) отрицательно оценивают эти бомбардировки, причем спектр мнений варьирует от “негуманных” до “варварских” и “преступных”. С ними солидаризуются многие (если не большинство) комментаторов российских блогов.

На мой взгляд тут кроется грубая ошибка: моральные стандарты сегодняшнего дня переносятся назад во времени на 70 лет.* Та война была не на жизнь а насмерть. По сути дела, на выживание цивилизации. Ковровые бомбардировки городов начали немцы еще до начала второй мировой. Вспомним Гернику, трагедию которой обессмертил Пикассо. Воздушный налёт немецкого «Легиона Кондор» на город Герни́ка в ходе гражданской войны в Испании состоялся 26 апреля 1937 года и уничтожил 3/4 города. После 1 сентября 1939 года почти немедленно последовали ковровые бомбардировки Лондона и других городов на южном побережье Великобритании. О ковровых бомбардировках советских городов, разумеется, напоминать не нужно. Ну а после перелома в ходе войны союзная авиация в свою очередь методически бомбила немецкие города. Некоторые были уничтожены почти полностью.

А российские комментаторы сознательно допускают вторую грубую ошибку. Они как бы забывают о том, что именно бомбардировки Хиросимы и Нагасаки спасли жизнь не только сотням тысяч американских солдат, но и гораздо большему числу советских солдат на Дальневосточном фронте. Напомню, как это было.

В феврале 1945 на Ялтинской конференции Сталин дал обещание союзникам объявить войну Японии через 2-3 месяца после окончания боевых действий в Европе. Война была объявлена 9 августа 1945. При этом был нарушен пакт о нейтралитете, который был заключен между СССР и Японией в 1941 г. По этому пакту Советский Союз был обязан сохранять нейтралитет до апреля 1946 г. Численность советских и монгольских войск была примерно равна численности противостоящей японской Квантунской армии — более миллиона человек с каждой стороны. Но Советские войска должны были воевать на чужой территории, а Квантунская армия уже давно окопалась в Манчжурии, имела глубоко эшелонированную оборону и
была готова к затяжной войне: каждый японский солдат был готов сражаться до смерти.

В день объявления войны Японии, 9 августа, была сброшена бомба на Нагасаки, крупный морской порт и промышленный центр, в котором были сосредоточены сталелитейное производство и верфь Мицубиси, торпедное производство Мицубиси-Ураками. В городе изготавливались орудия, корабли и другая боевая техника. Шок от атомных бомбардировок докатился до высших эшелонов власти. Впервые за все время яростных сражений на Тихоокеанском театре ВМ-2, премьер-министра Японии Кантаро Судзуки задумался о том, что японское правительство должно прекратить войну.

15 августа 1945 г. Японский император Хирохито зачитал обращение к нации (см. под катом) и сообщил о безоговорочной Капитуляции Японии. Вскоре Квантунская армия начала сдаваться в плен в массовом порядке. к 19-20 августа ок. 600 тысяч японских военнослужащих были в советском плену (см. записки очевидца под катом).

Таким образом, военные действия против Японии продолжались около недели. За эту неделю японцы убили 12 тыс.советских военнослужащих и ранили еще 24. тыс. Если бы не атомная бомбардировка (и последующая капитуляция Японии), военные действия советских войск против японских в Манчжурии продолжались бы долгие недели, а скорее всего, месяцы, и счет потерь советских солдат и офицеров шел бы на сотни тысяч.

Ну и последнее. Под катом я привожу статью, написанную известным физиком Карлом Комптоном (разумеется, любой студент-физик знает о комптоновском рассеянии, не так ли?), опубликованную в 1946 году. Перевод мой. По-моему никто до сих пор эту статью на русский не переводил.



Karl Taylor Compton (1887-1954), a prominent American physicist and president of the Massachusetts Institute of Technology (MIT) from 1930 to 1948.

=============================================
* Судим ли мы Пушкина за то, что у него были крепостные крестьяне?
=============================================

Collapse )

История и современность

Аннексия Крыма и последовавшая за ней война в восточной Украине раскололо российское (и не только российское) общество пополам. Впрочем, одна "половина" намного больше другой, но это не так важно. Я не знаю, чем все это кончится (знает только один человек на Земле), но чем бы ни кончилось, последствия для России, как мне кажется, будут негативными и долговременными. Ведь последствия подобного раскола, разрыва общественной ткани, в 1917 и последующих годах ощущаются до сих пор.

Зачастую разломались надвое семьи. Недавно я наткнулся на карикатуру более чем столетней давности, о подобном расколе во Франции, который тогда взбудоражил весь мир.



Карикатура озаглавлена "Семейный ужин", подпись к верхней части гласит "Все, ни слова о деле Дрейфуса!", а к нижней "поговорили…"

Канву этого дела можно изложить в двух словах. В 1894 году офицер французского Генштаба, капитан Дрейфус, происходивший из еврейской семьи, был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Германии, и осужден на пожизненное заключение. Все дело было от начала и до конца сфабриковано военной верхушкой, и в частности, двумя офицерами высокого ранга, которые и были на самом деле шпионами.

В 1898 году Эмиль Золя опубликовал в газете знаменитое открытое письмо Президенту республики "J’accuse" (Я обвиняю), в котором обвинил генералитет в фабрикации дела, а правительство в поддержке неправого суда. Как писали некоторые газеты, Золя разбудил совесть нации. Вот тут-то и вспыхнул общественный пожар. Фрнцузская интеллигенция разделилиась на два непримиримых лагеря - дрейфусаров и антидрейфусаров.

В следующем году под общественным давлением, состоялся кассационный суд, и Дрейфус был помилован.

Но страсти не улеглись. Разбуженная совесть общества отвергла половинчатый исход. Публичные дебаты шли по нарастающей до 1903 года, т.е. дело тянулось еще 4 года. В марте 1904 года кассационный суд постановил произвести дополнительное следствие, и 12 июля 1906 года новый процесс признал Дрейфуса полностью невиновным; все обвинения с него были сняты, и он был восстановлен в армии и награждён орденом Почётного легиона.

Дело Дрейфуса на протяжении многих лет освещалось мировой прессой, в том числе и российской. Сейчас, 110 лет спустя, оно разбирается в учебниках истории многих стран, редкий случай. Тогда неправый суд над одним человеком расколол Францию и взбудоражил мир. Люди еще не знали о катаклизмах 20 века: о грядущих войнах, массовых процессах, геноциде евреев, показательных судах в СССР, нюренбергских расовых законах, Гулаге и немецких концлагерях, и судах над Бродским и Пусях, о террористах-самоубийцах. Можно ли говорить, что сейчас мир стал гуманнее?

В раннем детстве моей любимой писательницей была Александра Бруштейн. В девическом возрасте Сашенька Яновская была современницей дела Дрейфуса, и в третьем томе трилогии "Дорога уходит вдаль" подробно описала как в ее окружении восприняли это дело, и как о нем писали российские газеты. Это описание произвело на меня сильное впечатление уже тогда, в начале 1960х. Кстати, 12 августа будет 130 лет со дня рождения Александры Бруштейн.

Ниже я привожу кое-какие отрывки из трилогии.

Collapse )

(no subject)

From Bures-Paris-June-2014


Единственный момент, когда среднестатистический левонаправленный француз говорит об американцах с симпатией - это когда упоминается освобождение американцами Парижа в 1944 году. Как раз скоро будет отмечаться 70-летие этого события.

Отметим, что в отличие от советских, английских и немецких городов, которые были разбомблены вдрызг во время военных действий, на Париж не упала ни одна бомба. В 1939 году город был сдан без боя, я в 1944 году был быстро захвачен наступающей американской армией.

Мария marmir в недавнем комментарии написала следующее:

"Бернар-Леви очень хорошо пишет о том, как древний, но уже вышедший из моды французский антисемитизм переродился в анти-американские и анти-израильские настроения (он считает, что корни обоих явлений одинаковые). У меня самой был неприятный опыт, когда мне было 18 лет, и меня мамина институтская подруга со своим мужем-франзуом взяли в поездку по Луаре на пару дней. И тут, сидя у костра, он мне стал объяснять, почему Израиль не должен существовать. С одной стороны, приятно, что в 18 лет у меня хватило языка и кругозора объяснить ему, что он не прав достаточно, чтобы потом он заметил - знаешь, ты все-таки очень хорошо умеешь по-французски говорить. С другой стороны, еще много лет мне было жалко, что в 18 лет у меня не хватало жизненного опыта и содержимого кошелька, чтобы уйти оттуда сразу и ничем больше не быть этому человеку обязанной."

В первый раз я попал в Париж около 25 лет назад. С тех пор бываю во Франции почти ежегодно, поэтому могу быть свидетелем мощных изменений, пришедших из Америки и положительно сказавшихся на быту каждого француза: повсеместное распространение кредитных карточек (первая волна); повсеместное распространение магазинов типа супермаркет–hypermarche (вторая волна); повсеместный запрет на курение (третья волна); здоровый образ жизни (если в начале 1990х встретить на улице бегающего француза было почти невозможно, то сейчас ранним утром, вечерами и по уикендам толпы мужчин и женщин бегут трусцой не только в парках но и по загазованным мостовым Парижа). И это не считая технологических новшеств, напр., интернет и мобильники.

И тем не менее… стандартный вопрос, который я слышал неоднократно: "И как вы только можете жить в Америке?" Или в утвердительной форме: "В Америке жить нельзя!"