?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: дети

Рукопись, которой не было. 15.
traveller2
Рукопись, которой не было. 15.
(Предыдущий фрагмент см.https://traveller2.livejournal.com/520405.html)

Окончание третьей главы: Бирмингем. Два года до войны



Руди целыми днями пропадал в университете. Отделение теоретической физики — тогда ее по традиции называли в Англии прикладной математикой — надо было создавать с нуля. Факультет математики разделили на две части, и Руди стал одним из деканов. Второй декан, Джордж Уотсон, заведовал чистой математикой с незапамятных времен. Он был известен Курсом современного анализа, написанным в соавторстве с Уитеккером, по которому он читал лекции. Впервые курс бык издан в 1902 году, и ничего современного в нем не было. Главным достижением Уотсона была монография по функциям Бесселя. Естественно, что делиться властью с “неоперившемся юнцом”, каковым он несомненно считал Руди, Уотсону не хотелось. Так что, от Руди требовались такт и деликатность, чтобы не расколоть факультет. Задача эта была непростой, но Руди с ней справился.

Среди своих, на факультете, Уотсон был известен нескончаемыми чудачествами. Например, он не пользовался авторучкой, утверждая, что чернила из авторучки непременно протекут ему в карман пиджака. У него на столе стоял старый чернильный набор — чернильница и ручка с пером, которое он менял довольно часто. На заседаниях, если ему нужно было что-то записать, он доставал из кармана графитовый карандаш. Уотсон не водил машину, и вообще старался их избегать. Однажды Руди предложил подвезти его домой. Уотсон долго колебался, но потом все-таки согласился. Рассказав мне об этом за ужином, Руди добавил: “Кажется, наши отношения переходят в дружескую фазу.” Поезд — единственное средство передвижения, которое признавал Уотсон. К тому же, он не пользовался телефоном. Поэтому Руди не мог обсуждать срочные вопросы. У них был один огромный кабинет на двоих. Через несколько месяцев Уотсон все же разрешил установить в нем телефон при условии что он, Уотсон, никогда не будет брать трубку. На чистой математике студентов было мало и, как правило, они были слабыми. Руди считал своей первоочередной задачей набрать группу сильных студентов с нуля. Марк Олифант, декан физфака, помогал ему как мог. Разумеется, я познакомилась с Олифантом поближе. Он оказался очень теплым человеком, с громким голосом и замечательной улыбкой. Жажда жизни и веселый смех выплескивались из него. По вечерам, освободившись от деканских дел, Олифант запирался у себя в лаборатории и колдовал над установками: “Это самые счастливые часы моей жизни” — не раз слышала от него.

Руди очень повезло в том, что Олифант построил в своей в лаборатории циклотрон для экспериментов по ядерной физике. К этому времени Руди был уже полностью погружен в ядерную тематику. Он работал вместе с Нильсом Бором и Георгом Плачеком. Поэтому ему приходилось довольно часто ездить к ним в Копенгаген, оставляя меня с детьми в Бирмингеме. Мне помогала Аннелиза, новая няня. Увы, наша любимица Оливия решила сменить род занятий и покинула нас. Мы нашли девушку, беженку из Германии, которая на несколько лет стала членом семьи. Точнее сказать, она сама нашла нас. Аннелиза была умной, энергичной и любила детей.

Иногда к нам приезжал Плачек. Как-то он задержался на целую неделю. Каждый вечер научные обсуждения продолжались у нас дома допоздна, потом Плачек на такси мчался на вокзал, чтобы успеть на последний поезд, а убедившись, что таки опоздал, возвращался обратно. Это было весьма в его духе.

У нас появились новые друзья: Сергей Коновалов, о котором я расскажу позже, и чета Джонсонов. Мартин Джонсон был лектором по астрономии и астрофизике. Однажды мы пригласили его с миссис Джонсон к нам на вечеринку. Через несколько дней он подошел к Руди и смущаясь сказал:

— Я знаю, что лектору не положено приглашать к себе профессора, но ваше гостеприимство настолько тронуло миссис Джонсон, что мы, забыв о приличиях, решили рискнуть пригласить вас и миссис Пайерлс к нам домой в воскресенье…

Разумеется, мы пошли. Руди был единственным профессором на этой вечеринке. Потом они часто бывали у нас дома, а мы у них. Много лет спустя, уже после войны, я случайно узнала, что мой громкий голос и полное пренебрежение к английским условностям настолько возбуждающе действовало на застенчивую миссис Джонсон, что на следующий день после каждого нашего визита ей приходилось отдыхать — она не могла ничем заниматься.

Далее под катомCollapse )

(no subject)
traveller2


Однажды вечером я сидел с внуком Рафаэлем за столом (ему тогда еще и 7-ми не исполнилось), и вели неспешный разговор. Он объяснял мне что в иврите названия языков оканчиваются на ит.

— Вот, например, русский на иврите будет русит, английский англит, а итальянский италит.

— Хорошо, Рафаэль, а другие примеры ты знаешь?

— Конечно. Пустит.

— Нет такого языка.

—Есть.

— Ну и в какой стране на нем говорят?

— Далеко-далеко в океане есть остров Пусти, вот его жители и говорят на пустите.

— Никогда ничего о таком острове не слышал.

— О, о нем мало кто знает. Когда-то давным-давно пять жителей Израиля сели в лодку и отправились с товарами в далекие земли. Разразилась буря, и их забросило на необитаемый остров, который невозможно найти. Там они размножились, теперь их много. Вот, сказал он, и пальчиками грязными от мороженого нарисовал закорючку. Потом он передал карандаш и бумагу мне и сказал:

— Теперь я буду говорить, а ты рисуй, Миша. На этом острове есть две речки. Они стекают в океан с горы в центре острова— там когда-то был вулкан, и никто не живет. Они живут в трех городах, Митак, Ай-Пусти и Пустячок, и еще у них есть озеро О-Пу и небольшая пустыня Пустис. Совсем небольшая и нестрашная. Они — большие чистюли, как ты, а еще очень любят работать, как мама, в университете, в городе Пустячок. И вообще, они все — программисты, и поэтому умные и живут хорошо. Иврит они подзабыли, теперь у них свой язык, пустит. Еще они договорились, что когда ездят в чужие страны, то всегда переодеваются в другую одежду, говорят на англите, и никогда никому не рассказывают, что они с остова Пусти. Чтобы враги их не нашли. У них много детей. Дети играют на пляже в футбол и поют песни.

Рукопись, которой не было. 6.
traveller2
Рукопись, которой не было. 6.

Продолжение четвертой главы. Скучно или не очень?

(см. https://traveller2.livejournal.com/516146.html )

15 марта 1931. В день свадьбы в Ленинграде на Моховой 26. Слева направо: Исай Мандельштам (отчим), Настя (домработница), Нина Каннегисер (сестра), Мариа Каннегисер-Мандельштам (мать), Женя Каннегисер, Рудольф Пайерлс.



Рукопись, которой не было
Евгения Каннегисер — леди Пайерлс


М. Шифман

В феврале 1942-го пришло письмо от мамы. От мамы! Когда я открыла почтовый ящик и увидела серый-желтый конверт покрытый почтовыми штампами, у меня екнуло сердце. В глубине души я и ждала этого и боялась надеяться.

12 июля 1941 года Англия подписала с СССР соглашение, первое за много лет. Хотя формально оно было о военном союзе двух стран, текст был куцым. Стороны договорились не вести пропаганды друг против друга и разрешили судоходство в своих территориальных водах. Настоящая союзная коалиция оформилась только в декабре.
Тогда-то у меня и появилась надежда, что в новых обстоятельствах родителям разрешат написать мне.

Письмо было кратким. Мама писала, что они в Мелекессе — все трое —живы здоровы. “Я вспомнила юность и пошла работать медсестрой в местную больницу, Исай Бенедиктович немного подрабатывает в школе преподаванием немецкого, но все свободное время по-прежнему отдает переводам, которые складывает в стопку. Нина тоже работает.” Еще что-то было написано о ленинградской библиотеке, но это предложение было жирно замазано военным цензором, так что удалось разобрать только два слова.

— О господи, как они оказались в Мелекессе? И где это? Но они живы, уже счастье… Они живы. И я теперь знаю их адрес.

Я еще раз перечла несколько строк на половинке страницы из школьной тетради, пытаясь представить то, чего там не было. “Складывает в стопку” означает, что отчима не печатают. Поскольку никаких подробностей об их жизни не содержалось, наверное, им было нелегко. Посмотрела в энциклопедию, Мелекесс — маленький захолустный городишко в тьмутаракани, но по крайней мере довольно далеко от линии фронта. Вряд ли их бомбят. Весь вечер я писала им подробный ответ. Наутро отправила телеграмму; письмо и продукты, которые у меня были на тот момент, вложила в отдельный ящик, и тоже отправила. Изучив конверт, на котором были штампы Мелекесса, Москвы и Стокгольма, я решила, что ответ придет примерно через три месяца. Но он не пришел. Много позднее я узнала, что дошла только моя телеграмма. Я пыталась писать им еще много раз, но лишь однажды получила от них открытку.

*****

Далее под катомCollapse )

Рукопись, которой не было. 3.
traveller2
Рукопись, которой не было. 3.
( см. https://traveller2.livejournal.com/515306.html)

Продолжение четвертой главы. Мне важно знать, не скучно ли, не длинно ли?


Усадьба Attingham Park, в которой во время войны располагалась школа-интернат




Рукопись, которой не было
Евгения Каннегисер — леди Пайерлс


М. Шифман

Черные дни

В апреле-мае 1940 года армия Третьего Рейха пронеслась по Западной Европе, как будто бы речь шла о тренировочной пробежке. 10 апреля немецкие солдаты пересекли границы Дании и Норвегии. Дания капитулировала через несколько часов в тот же день. Норвегия сопротивлялась два месяца. Британская армия участвовала в военных действиях в Норвегии, но терпела поражение за поражением. 10 июня правительство Норвегии прекратило сопротивление. Недовольство результатами норвежской кампании как холодный зимний туман расползлось по Британским островам и проникло в каждый дом. Большинство англичан, вне зависимости от политических убеждений, ждали отставки Чемберлена. Наконец, 10 мая Уинстон Черчиль сменил его на посту премьер-министра. С самого начала отвергнув любые варианты мирных переговоров с Гитлером, ему удалось сплотить и отчасти успокоить нацию.

В тот же день началось массированное наступление на Францию. С изумлением мы читали в газетах, что знаменитая линия обороны Мажино — гордость французской армии — оказалась никчемной, немцы просто обошла ее стороной. 10 мая потоки немецких войск пересекли границы до сих пор нейтральных Бельгии, Голландии и Люксембурга. Люксембург капитулировал на следующий день, Голландия через четыре дня, а Бельгия, поддерживаемая Францией, продержалась 18 дней. К концу мая дорога на Париж была открыта. 14 июня солдаты Вермахта прошли триумфальным маршем по Елисейским полям. Фотография появилась на первых страницах всех британских газет. Французское правительство позорно бежало из Парижа еще 10 июня, оставив город на милость победителя.

Молниеносное наступление — блицкриг — непривычное для английского уха слово запестрело в газетных колонках. Уже к 20 мая немцы вышли к берегам Ла Манша. Через неделю Британский экспедиционны корпус, около 300 тысяч солдат и офицеров, оказался прижатым к воде, в котле в районе порта Дюнкерк близ франко-бельгийской границы. Отступая к побережью, британская армия несла большие потери в отчаянной попытке выиграть время. Черчиль отдал приказ об эвакуации. Под непрекращающимся огнем немецких бомбардировщиков 200 военных судов, баржи, пассажирские пароходы и 800 рыбацких лодок раз за разом пересекали Ла Манш, чтобы спасти людей разбросанных по пляжам Дюнкерка. Эти 800 рыбаков, не побоявшихся выйти в море не смотря на смертельный риск, в определенном смысле превратили национальную катастрофу в странного вида триумф. Во многом благодаря им национальная гордость англичан не была убита в тот страшный год, боевой дух выжил.

За девять дней, с 27 мая по 4 июня, с материка на Британские острова удалось переправить 340 тысяч солдат и офицеров, в том числе 130 тысяч французских и польских войск. Вся военная техника сосредоточенная в Дюнкерке, была потеряна. Общее настроение в стране, и без того невеселое, опустилось до мрачного. Безвыходно мрачного. Англия осталась одна лицом к лицу с мощной военной машиной Третьего Рейха. Гитлер овладел по существу всей континентальной Европой. Даже Советский Союз, который еще год назад клеймил фашизм черными красками, превратился в союзника Третьего Рейха. Америка сохраняла нейтралитет. Ждать помощи было не от кого.

Понурые солдаты — многие из них с ранениями — возвращавшиеся из Дюнкерка, и те, кто с ними общался, видели впереди мало надежды. Страна ожидала вторжения со дня на день. В Лондон прибыл знаменитый американский журналист Whitelaw Reid, чтобы не пропустить начало этого исторического события.

Честно говоря, в те дни я тоже поддалась общему унынию: “Если немцы придут сюда, нам — и Руди и мне, конец. Он бывший немецкий гражданин, я из коммунистической России, оба евреи, никогда не скрывали своих политических взглядов. Гестапо арестует нас в первую очередь. Но живой я им не дамся.” В госпитале мне не трудно было достать ампулу с ядом, и она всегда лежала у меня в сумочке. Без нее я не выходила из дома. Страх за детей съедал меня изнутри. В кино, куда я зашла в перерыве между сменами, крутили только что полученную хронику из Парижа. Крупным планом огромная свастика на Триумфальной арке. Вернувшись домой (Руди еще был в университете), я села за письменный стол и написала письмо нашему другу Гансу Бете, в Итаку, штат Нью-Йорк.

17 июня 1940, Бирмингем

Дорогой Ганс!

Я не знаю, что случится с нами в ближайшее время. Вполне возможно, мы оба погибнем, и дети останутся одни. Если события пойдут по худшему варианту, немцы расстреляют нас, или еще раньше мы погибнем под их бомбами. Надеюсь американцы займутся спасением детей, особенно оставшихся без родителей. Может быть, вы могли бы употребить ваше влияние для того, чтобы наши дети попали в Америку в рамках этой программы. У нас очень хорошие дети, веселые, с хорошим характером и умные. Общаться с ними одно удовольствие. Они наверняка получат все возможные стипендии, и т.д. Если в Америке они попадут в лагерь беженцев, не могли бы вы присматривать за ними, хотя бы время от времени, чтобы они выросли хорошими людьми, как все наши друзья-физики.

У Руди есть родственники в США; некоторые из них — вполне приличные люди. Но я бы не хотела, чтобы дети попали к ним и выросли как “бедные родственники”.

Мы сейчас очень заняты, наш дух не сломлен. Qui vivra, verra, а даже и если “ne vivra pas” —
мы прожили долгую и интересную жизнь, в которой было много чудесных моментов.

Если падет Англия, то Америка будет следующей на очереди. Останется ли на земле хоть одно приличное место?

Все наши общие друзья пытаются пристроить и уберечь детей: госпожа Дирак — дочь, Бретчеры — сына, а Вустеры — младенца, который еще пока в утробе госпожи Вустер.

С любовью,

Женя


Далее под катомCollapse )

Женя Каннегисер — Рудольфу Пайерлсу (и немного о Ландау)
traveller2
Продолжение. Предыдущий пост см. https://traveller2.livejournal.com/509508.html

SL / 91 / p.200

Ленинград, 1 января 1931

Новый год -- ура!!!

Сейчас 6 часов вечера, но я засыпаю. Мама шагает взад и вперед и говорит: «Маленькая Женя, девочка моя, ложись спать!» Руди, дорогой, сегодня первый день Нового года, была новогодняя ночь, я не спала ни мгновения. В 8 утра вышла из дома вместе с нашими гостями и отправилась прямо в лабораторию, откуда я только что и вернулась.

Я бы хотела танцевать, петь и пить (!) тоже. Что за черт, я сейчас в отличном настроении! Но выгляжу я совершенным меланхоликом: две щели шириной 5 мм вместо глаз, волосы (!!!), и что самое главное, Руди, мой голос, мой пронзительный голос, “сел” напрочь, потому что я много пела и пила ночью. С самого утра я могу говорить только шепотом, а когда я пытаюсь говорить вслух, раздаются ужасные звуки. Какой позор, какой позор! Если серьезно, то я где-то простудилась. Боюсь, что операцию отложат из-за этого, а если так, то вполне может случиться, что когда ты приедешь в марте, тебе придется искать меня в больнице.

Вечеринка была очень веселой и смешной. Великолепной!!! Никогда еще я не пила так много и не была на таком подъеме с вином. Все шло по уравнению I = I(0)x, где x - количество рюмок, ~100, I(0) - мое нормальное состояние. Очень жаль, что ты не был рядом со мной, дорогой. Я выпила за твое здоровье полный стакан коктейля. Это было в 2 часа ночи по ленинградскому времени, т.е. в полночь у тебя. Разве ты не чувствовал, что уши горят? (Знаешь ли ты поговорку: «горячие уши» означает, что кто-то думает о тебе).

Похоже, я вышла за допустимый предел в моем ликовании. Во всяком случае, мама ругала меня сегодня за обедом за мое шокирующее поведение. На мой взгляд, это - предрассудок. Я так ликовала, что другие люди тоже стали веселиться. Это правильно? Думаю, все в порядке. Кстати, я выпила на брудершафт 4 (!) раза. Один раз мы торжественно выпили с Бронштейном, потом я даже разбила рюмку, и мы поцеловались. (Я целовалась каждый раз, а рюмку разбила только однажды, так как мама явно была против этой версия ритуала). Бронштейн тоже был умеренно пьян, он действительно очарователен, когда он находится в этом состоянии. Буйный! Дорогой, мы с тобой не пили на брудершафт, и только в письмах мы обращаемся друг к другу на ты. О, это идиотское «вы»!

Дорогой, ты очень устал? Так много русских слов плюс мой ужасный почерк! Спасибо за книги. Я еще их не читала (не успела). Я возьму их в больницу и там быстро прочитаю. Больница… бррр. Я однажды лежала в больнице две недели с аппендицитом. (... в первые дни мне было так плохо, что я не обращала внимания на окружение, но после операции…) Дорогой, ты знаешь, что если соберутся три женщины (социальное положение, профессия, образование не играют никакой роли), они будут все время говорить о своих детях. (Болезни в основном тоже имеют "детское” происхождение.) Через три дня у меня было такое чувство, что у меня минимум пять детей и три мужа. Все с самого начала: мужья, дети, дети детей… Ооооо!! Tы знаешь, что я ужасно люблю детей , что я буду очень рада, когда они у меня появятся, но такое «всепоглощение в этот вопрос», довольно невыносимо. Я полу-обезумела. И теперь, боюсь, будет то же самое.

... Дау — я рада, что он тебе нравится. Я его очень люблю, довольно «серьезно», он очень «хороший мальчик» ...

2 января

Я сегодня болею с высокой температурой, и т. д., Я сейчас в постели, и поэтому мой почерк еще хуже, чем обычно. Итак, Дау, я уверена, что никогда не поссорюсь с ним, потому что мне он кажется маленьким мальчиком — совсем маленьким мальчиком, так что я не воспринимаю всерьез все, что он говорит и все что он делает. Это выглядит слишком по-детски. Ведь когда десятилетний мальчик говорит о мировых проблемах или любви, или что-то вроде этого, можно только посмеяться. Так и Ландау.

У него «сердце» мужчины (ты понимаешь?), но все остальное от ребенка, от ужасного теоретического ребенка. У него есть теории на все случаи жизни. Но он очарователен — и я ужасно люблю его — как «младшего брата», возможно. Я не могу терпеть, когда он несчастен или просто недоволен.

Дорогой, так трудно писать в таких условиях. Боюсь, ты не поймешь ни слова. Я отправила тебе свой последний фотопортрет. Он немного напоминает детали картины Рембрандта “Старик без обезьяны”. Я ужасно обезьяноподобна на фото, но все говорят, что сходство поразительное. Возможно!

Ты сейчас в Цюрихе, дорогой, и — надеюсь — не сломал ногу в Арозе. Мне ужасно весело: перевожу немецкую комическую песню о России. Очень сложно, потому что там всюду игра слов, но думаю, что все-таки справлюсь.

Утром я слушала оперу, утренние оперы у нас бывают великолепные, сказка Пушкина, музыка Римского-Корсакова. Весь театр был заполнен маленькими детьми, это был их первый поход в театр и они были ужасно занятными. Музыка и костюмы очаровательные, в старорусском стиле. Дорогой, я хочу, чтобы ты был сейчас здесь. До свидания,

твоя Женя

PS. Скорее бы наступил март!

Письмо из Берна
traveller2
Продолжая разбирать свои бумаги перед переездом, я наткнулся на свое старое письмо. Оно не датировано, но я как сейчас помню, что писал его в августе 1990г в Берне, и отправил Карену Аветовичу Тер-Мартиросяну, к сожалению ныне покойному. О нем я уже дважды писал:
http://traveller2.livejournal.com/255611.html
http://traveller2.livejournal.com/370434.html

Письмо бесконечно устарело, написано черезчур эмоционально (в таком я был тогда состоянии),
и вряд ли будет интересно кому-либо кроме меня (в будущем). Привожу его с мелкими сокращениями и исправленными опечатками.

Дорогой Карен Аветович!

Обычно письма начинаются со слова "здравствуйте", а я хочу сказать вам "до свидания". После долгих раздумий и колебаний я принял решение отложить свое возвращение в ИТЭФ на неопределенное время. Это решение далось непросто прежде всего потому, что на протяжении десятилетия ИТЭФ был для меня, так же как и для многих других, небольшим островком относительно свободным от безумия окружающей жизни. Здесь сформировались мои научные взгляды и интересы, здесь я научился всему тому, что знаю сейчас. Большое спасибо Борису Лазаревичу, вам и Льву Борисовичу. Без вашей помощи и поддержки, скорее всего, я просто не выжил бы.

В последнее время, однако, даже в нашем замечательном (и, как я сейчас понимаю, уникальном) теоротделе стало чувствоваться, что атмосфера накаляется. Я стал ловить себя на мысли, что размышления о физике -- мое любимое занятие на протяжении многих лет — уже не доставляeт мне такой радости как прежде. Только здесь, в тихой идиллической Швейцарии, я понял, что безмерно устал. Устал от коммунистов, от окружающей бесконечной лжи, всеобщего хамства, устал втягивать голову в плечи, устал от тупых рыл начальников, которые абсолютно уверены, что могут решать за нас все, а мы для них даже не рабы - пыль под ногами. Вы наверное помните скандал, предшествовавший моему отъезду: ЦК КПСС решал, где я могу, а где не могу учить свою дочь. Пожалуй, это было последней каплей. Два месяца я не мог прийти в себя.

Я прикинул, что из 25 лет "взрослого" существования они, украли у меня половину. Самое главное, они украли у меня радость жизни. 25 лет я долбил стену головой. Стена и сейчас на месте, а голова вся изранена. Я не хочу чтобы мои дети прошли тот же путь. Не приведи им бог слышать в толпе "жидовская морда". И ту же фразу, не высказанную прямо, но повисшую в воздухе в начальственном кабинете.

Я знаю, что нам будет нелегко. Ведь все мы — и жена и дети мои, и я — воспитаны как русские интеллигенты. Мы выросли в классической русской культуре. Среда русской интеллигенции - это наш питательный субстрат, а те взаимоотношения, которые приняты в этой среде для нас - эталон человеческих взаимоотношений. Всего этого не будет. Но что делать... Ведь это не вина наша, а беда, что в своей собственной стране мы чужаки, и будем оставаться таковыми до скончания века. Так уж лучше быть чужаком там, где не надо каждый день доказывать, что ты не верблюд...

В общем, я принял решение, и сейчас уже не жалею об этом.
Что бы ни предстояло впереди мне и моим детям, судьба наша будет зависеть только от нас самих, а не от безумцев из ЦК КПСС. Не от начальничков, все достоинство которых - красная книжечка в кармане. Мне жалко только молодых людей, которые возможно придут в ИТЭФ чтобы научиться теоретической физике. ИТЭФ пустеет. Ведь не Радченко же с Коптеловым — главные наши хозяева жизни -- будут делать там физику.

Дорогой Карен Аветович, пожалуйста, не подумайте, что я оправдываюсь. Хотя должен сказать, что мое нервное и физическое состояние таково, что я просто не смог бы войти в(новую!) проходную ИТЭФ, где за 20 лет работы я не заслужил даже права прохода с портфелем. Не смог бы заполнить акт экспертизы. Я не смог бы напечатать вручную 6 экземпляров по-русски и 6 по-английски, только затем, чтобы разослать эти проклятые экземпляры на разрешение в ВААП, Главлит, комитет, к черту. Не смог бы заполнить 103-ю форму. Сейчас уже не смог бы... За этот год я отвык от бесконечного театра абсурда.
Будем надеяться на лучшее. Я желаю хорошим людям в ИТЭФе и вокруг всего самого хорошего.

С другой стороны 3
traveller2


Начало см.
http://traveller2.livejournal.com/500036.html
http://traveller2.livejournal.com/499871.html
http://traveller2.livejournal.com/499572.html
http://traveller2.livejournal.com/499432.html
http://traveller2.livejournal.com/499147.html?view=9975755#t9975755
См. также вторую часть в http://traveller2.livejournal.com/450351.html

Чехов говорил, что если на стене висит ружье, то оно обязательно должно выстрелить. Передо мной встали знакомые картины детства: над кроватью моего брата висели картины с видами Саровского монастыря и икона, на которой святой Серафим кормит медведя. И вот я была здесь.

   Меня поразила кипящая жизнь на лестнице в здании, где размещался наш барак. Вверх-вниз по ней ходили нарядно одетые, красивые женщины. В основном прибалтийки и польки. В том же бараке сидела группа монашек. Они считали, что их постигла кара божья и не роптали, однако в религиозные праздники работать отказывались. За это их сажали в карцер, там они пели и читали молитвы. Кажется, в конце концов, их оставили в покое.

   Для каждого лагеря обязательны утренняя и вечерняя проверки: всех строят, зачитывают статьи и фамилии, тщательно пересчитывают заключенных. Иногда сбиваются и считают несколько раз. Затем развод, который представлял из себя трагикомическое зрелище: играет духовой оркестр, выстраиваются колонны, бегают с дощечками нарядчики. Так как развод длится довольно долго, многие заключенные оправляются прямо на месте, под музыку. В конце объявляют два шага в сторону, раздается выстрел, и колонны трогаются в разные места на общие работы.

   Первое время нас вывели на мехзавод, где строители отвели нам комнату, и мы начали работу по реконструкции одного из корпусов в гостиницу и отделке лабораторного и конструкторского корпусов. Мы вновь работали вместе с Георгием Рерихом (Жоржем), проводили вместе все обеденные перерывы.

   На мою беду, я приглянулась некоему Ивану-пахану. Пахан - это как бы предводитель блатных, которому все подчиняются. На меня началась охота. Жорж пробовал поговорить с Иваном по-мужски, но Ивана это не остановило. Хорошо, что все это дошло до начальства и Ивана списали на этап. Я была спасена!

   Моя работа - это мое счастье, я ее всегда очень любила. Месяца два спустя ко мне подошел Жорж и сказал, что ему вызывали в "хитрый домик" (дом опер-уполномоченного) и предложили сотрудничать. "Если я не соглашусь, меня ушлют в этап, а потерять в тебе то единственное, родное, живое, что у меня есть, невыносимо!", говорил Жорж. Я ему сказала, что значит такая наша судьба, но на роль доносчика соглашаться нельзя, даже если грозит тюрьма. Жорж меня послушал и отказался, вскоре его отправили на этап.

  Пятиэтажный жилой дом, который я спроектировала, начал строится. Меня перевели на другую лагерную площадку, где я имела при бараке кабинет. Также мне выдали дневальную: пожилую женщину из Белоруссии, которая сидела за то, что дала напиться бендеровцу. У меня было очень много работы. За три года я создала лепную мастерскую, подготовила кадры отделочных рабочих, занималась росписью. В Сарове, помимо лагеря, находился объект, где работали физики-ядерщики. Я отделывала коттеджи, в которых их селили, также занималась отделкой коттеджа генерала Зернова (начальника объекта), особняка, куда приезжало начальство.

  Из Ленинграда приехала группа проектировщиков во главе с Георгием Александровичем Зиминым. Ленинградца относились ко мне очень хорошо, но по режиму, сидеть с ними все время я не имела права. Мы вместе работали над реконструкцией собора, превращая его в театр. Мною была выполнена отделка театра и реконструкция трапезной под ресторан.

   В трапезной был купол порядка сто пятидесяти квадратных метров, который я решила расписать. Я вспомнила зал в Павловске, под Ленинградом: небо, спускаются деревья и сбоку частично видна балюстрада и решила повторить. Я написала небо без балюстрады, побоявшись дать ей неправильный ракурс. Получилось небо, облака, ветки спускаются с трех сторон. По периметру купола выполнила карниз-софит для вечерней подсветки. При создании неба я разделала купол на отсеки, сделала пять колеров и поставила маляров красить каждого свой отсек. Затем щеткой растушевала стыки. Получился купол от ясно-голубого до светло-сиреневого с маревом. Деревья я написала тремя планами, сделав масляную краску полупрозрачной, наподобие акварели, введя в нее белила и парафин. Потом по небу пустила стрижей.

   Когда снимали строительные леса, я так волновалась, что убежала. Не могла сразу смотреть. Потом за мной прибежали со словами: "Хорошо! Красиво!". Школьников туда водили на экскурсии. В дальнейшем ресторан переделали в концертный зал, но мою роспись потолка оставили.

   В лагере существовали так называемые зачеты, т.е. за хорошую работу и поведение сокращался срок пребывания в заключении. Незадолго дол моего освобождения ко мне подселили врача-рентгенолога с объекта. Она по договору приехала на работу, но ей в Сарове не понравилось. Муж и сын ее остались в Москве, она захотела расторгнуть договор и вернуться, но ее не отпускали. Так как она настаивала, ей дали срок.

   Еще находясь в заключении, я нарушила режим и пошла в кино, когда показывали фильм о Чехословакии. Мне хотелось увидеть глаза Людвига, который был в то время министром обороны. Увы, несмотря на то, что его показывали крупным планом, он ни разу не посмотрел на экран. Мне казалось, что он прячет от меня глаза, ведь он не мог не знать, что со мной случилось.

   Были со мной, за время заключения, комичные случаи. Меня невзлюбила начальница второй части. Она формировала этапы и не раз пыталась записать в них меня. Но все списки проходили через начальника строительства, Анискова, который был заинтересован во мне, как в ведущем специалисте, и всегда меня вычеркивал. Ходила я по пропуску и должна была являться в лагерь к утренней и вечерней проверке, а ночевать только в лагере. Но бывали случаи, когда я задерживалась на работе, и тогда мое начальство звонило в зону, предупреждая об этом. В одну из таких задержек генерал Зернов распорядился, чтобы меня отвезли в лагерь на его машине. Представьте себе, машина генерала объекта подъезжает к лагерю, все дежурные выскочили, руки под козырек, и вдруг из машины выходит заключенная. Минутное замешательство, я прохожу с пропуском к проходной, отмечаюсь и вслед слышу звонкий смех. Им самим стало смешно.

Read more...Collapse )

С другой стороны
traveller2
Продолжение

Начало см.
http://traveller2.livejournal.com/499572.html
http://traveller2.livejournal.com/499432.html
http://traveller2.livejournal.com/499147.html?view=9975755#t9975755
См. также вторую часть в http://traveller2.livejournal.com/450351.html


В письме Нильсу Бору от 14 февраля 1950 года Рудольф Пайерлс написал:

Нет сомнения что вся эта история с Фуксом приведет к катастрофическим последствиям, не только в личных взаимоотношениях, но и в политической атмосфере и положении ученых в Англии и, особенно, в Америке. Если Фукс и обманул все проверки, то абсолютно нелогична попытка исправить положение подвергая всех остальных заново дополнительным проверкам. Разумеется, они пойдут этим путем. Мы начали осмысливать главный урок из случившегося. Можно ли вообще избежать утечки секретных данных в проекте с участием тысяч людей не создавая атмосферы тоталитарной страны в которой каждый должен подозревать даже лучших друзей в передаче информации? В России нашли эффективный способ избежать утечек. Если этот способ и есть единственное решение, хотим ли мы тоже пойти по этому пути или все же скажем: “Если цена за секретность так высока, то стоит ли она того, чтобы платить эту цену.”

В качестве комментария я хочу привести ниже фрагмент из (малоизвестных) воспоминаний Ольги Константиновны Ширяевой. Прошу прощения за то, что он довольно длинный. Сначала необходимые пояснения. Ольга Ширяева родилась в 1911 году в Киеве. Получила архитектурное образование. Второе главное действующее лицо в этом фрагменте - Яков Борисович Зельдович, которого вряд ли надо представлять: один из великой тройки (Сахаров, Зельдович, Гинзбург), главных действующих лиц в советской водородной бомбе. В Арзамасе-16 (Сарове) был главным теоретиком ядерного оружия (в паре с Харитоном). Аналогом Зельдовича в Лос Аламосе был Ганс Бете.

Бузулу́ к— город в Оренбургской области.

Ну и немного хронологии касательно Ольги Ширяевой:

1945, 14 августа. – Арест. Лубянская тюрьма. Обвинение в антисоветских высказываниях.
Следователь Образцов. После 6 суток ночных допросов с запретом спать днем О.К.
подписала все протоколы.
1946, январь. – Перевод в Бутырскую тюрьму, где через 2 дня О.К. зачитали
приговор: 5 лет лагерей за антисоветскую агитацию по ст. 58-10. Этап в Нижний Тагил,
работа архитектором в лагерном проектном бюро.
1946, август. – Этап в лагерь закрытого города Саров (Арзамас-16), работа в лагерном
проектном бюро. Проектирование 5-этажного жилого дома, переделка монастырской
церкви в театр.
1949, июнь. – Досрочное (по зачетам) освобождение, переход на положение вольнонаемной
без права выезда из Сарова. Знакомство на теннисном корте с начальником теоретического
отдела объекта Я.Б. Зельдовичем, с которым вскоре
установились близкие отношения.
1950, май. – Я.Б. Зельдович удостоен звания Героя Социалистического Труда, он перевозит из Москвы в г. Саров сына Ольги Ширяевой Сергея. Жизнь О.К. с сыном в отдельном коттедже Я.Б. Зельдовича.
О.К. ждет рождения ребенка.
1950, лето. – Отказ О.К. стать осведомителем, на чем настаивает начальник местного отдела МГБ Шутов.
Высылка О.К. без суда и следствия в Магаданскую область. Работа экономистом по приемке золота на прииске Зимний в 1000 км от Магадана.
1951, 19 января. – Рождение дочери Анны.
1951, декабрь. – Получение разрешения на выезд из Магаданской области,
выхлопотанное Я.Б. Зельдовичем у Берии.

Любовь и бомба за колючей проволокой
Ольга Ширяева


   Через несколько дней после моего возвращения в Ригу, Германия напала на Советский Союз. 22-ого июня 1941-ого года было воскресенье, но, несмотря на это, мы работали, когда услышали громкоговоритель с улицы, передающий речь Молотова. В три часа дня начались первые бомбежки Риги. Еще три дня мы оставались в городе, жгли документы и готовились к эвакуации. Потом нам объявили, что женщины должны уезжать незамедлительно. Прямо с работы мы с моей приятельницей, Анной Фридбур, сели в эшелон. По дороге поезда бомбили, но нам повезло, и наш поезд проскочил. На станциях мы видели людей с узлами, заплаканных детей. Это было ужасно!

   В Москве еще не было этих ужасов, но люди все равно были сумрачные и подавленные. По улицам маршировали воинские части, отправляющиеся на фронт. Женщин, детей, стариков отправляли в эвакуацию. Мой муж, Басов, уже был мобилизован на фронт. Родители мужа уехали из Москвы на дачу и жили там с моим сыном Сережей. Они не собирались возвращаться в Москву, но и в эвакуацию ехать не хотели, хотя я на этом настаивала, так как сама твердо решила идти защищать Родину. 22-ого июля немцы начали бомбить Москву. Я как раз возвращалась с дачи Басовых, вошла в метро на станции Комсомольская, когда на улице раздалась сирена воздушной тревоги. Мы спустились в тоннель и просидели там до рассвета. Поднявшись наверх, я доехала до Красных Ворот, но пройти к дому не смогла: там все было оцеплено, бомба упала недалеко от нас.

Тогда я поняла, что ребенка нельзя оставлять в Москве и стала собираться в эвакуацию вместе с группой от Союза архитекторов. Город бомбили каждый день в одно и то же время. В начале августа мы: сын Сережа, его няня и я, погрузились в эшелон, направляющийся в город Бузулук. Все мы были уверены, что скоро вернемся домой.

   Сначала я поехала в деревню Лабазы, под Бузулуком. Мне казалось, что в деревне должно быть лучше с едой. Жара стояла страшная, в деревенских домах грязь, мой сын Сережа почти сразу заболел дизентерией. От меня потребовали выйти на работу в колхоз. Я отправила туда няню, а сама осталась сидеть дома и выхаживать сына. Через несколько дней к моему окну подошли местные женщины и стали выкрикивать: "Ширяева, снимай свои шелковые платья и иди работать в колхоз". Как только я выходила сына, оставила его с няней, а сама вернулась в Бузулук.

   Там я сняла комнату в доме, на краю города, у дяди Пети и устроилась работать техником-смотрителем не железнодорожную станцию. После этого вернулась в Лабазы и забрала Сережу с няней. Между тем, эшелоны с эвакуированными продолжали приезжать из Москвы. В одном из них приехала моя приятельница, Марина Дворез с сыном. Она была в бедственном положении, и я взяла ее к себе. Так как она не была членом Союза архитекторов, ей выдавали только восемьсот граммов хлеба в день на двоих, поэтому я делилась с ней всем, что у меня было. На железной работе я проработала недолго, вскоре там было сокращение штатов и меня уволили.

Далее под катомCollapse )

Спасибо 🌷
traveller2
Дорогие замечательные друзья!

Большое спасибо за поздравления с днем рождения. Я безмерно тронут. К сожалению, сейчас нет времени ответить каждому по отдельности. Буду делать это постепенно...



А пока – улыбку вам в подарок:

1) Поздравление из Москвы

Дорогой Миша!

У меня был сердечный приступ и теперь я хожу только по квартире, но
кардиограмма не изменилась. Меня положили в больницу для исследований.
В больнице самая современная аппаратура, но грязь ужасная и сестры бегают
как угорелые. Повидимому они работают на 3-4 ставки. " Доктор", который
меня устроил в эту больницу рапорядился поставить мне катетер и сестра
была наготове со шприцом. Эта сестра уже сделала мне два укола в результате котрых возникли громадные синяки. Доктор отменил свое распоряжение только после того, как я сказал: "У меня есть право не допустить..."

Меня посетила врач невролог. Из разговора с ней я понял, что у нее не было и никогда не будет мужа.

После таких новостей я хочу поздавить Вас с днем рождения.

2) Важная тема:

В воскресенье, в солнечный и теплый весенний день, мы – Рита и я – гуляли с друзьями по парку Rebecca. Наши дамы поотстали, чтобы поговорить на девичьи темы. Мой друг А., который работает в частном университете и занимается разработкой будущего, сказал:

"Ты знаешь, в мире осталась еще одна большая несправедливость, о которой никто не говорит. Вот смотри, женщины во время беременности на 9 месяцев отключаются от нормальной жизни. Часто они плохо себя чувствуют, резко ограничивается общение с друзьями, я уж не говорю о работе. А потом в довершение – болезненные роды и 3-4 месяца бессонных ночей. В это время, мы, мужчины, продолжаем вести обычную жизнь, и даже в каком-то смысле лучше, чем обычную, потому что начинаем гордиться собой! Через 20 лет этой несправедливости не будет. Сразу после зачатия, женщины будут сдавать оплодотворенную яйцеклетку в инкубатор, где они убудут развиваться под полным научным присмотром 13 месяцев. После этого, они сразу получат умного улыбающегося здорового 4-месячного ребенка."

Я попытался ему возразить, что при этом пропадет большая часть материнской любви. На что он мне ответил: "Когда Усыновляют или удочеряют детей, их же все равно любят..."

Наш спор продолжался полчаса, и ничего ничего такого, чтобы заставило бы А. изменить свою точку зрения, я не нашел. А вдруг он прав?

Кстати, картина вверху называется "Стрекозы в любви" Написана в Крыму в 1991 г, но фамилию автора разобрать не могу.

Старая история. 4….. (Продолжение следует)
traveller2
предыдущий фрагмент см. http://traveller2.livejournal.com/466878.html

Хоутермансам предстояло закончить кое-какие формальности, сдать багаж на таможню и купить билеты. Хотя они и ждали выездной визы полгода, они были явно не готовы к отъезду; они даже не решили, куда ехать. Видимо подспудно у них крутилась мысль, что визы они все равно не получат. После обсуждения, длившегося час-полтора, решили плыть в Лондон из Ленинграда, на лайнере. Этот маршрут был уже знаком Шарлотте, год назад она встречалась в Лондоне со своей сестрой. Фридель и я вызвались помочь с оформлением вещей на московской таможне.

***

На следующий день, в среду 1 декабря, на улице стоял мороз. Мы — Фридель и я — проснулись рано. Еще не начало светать, когда мы отправились к Капице. Улицы были черны; вообще, все, что осталось у меня в голове от Москвы, до сих пор покрашено в черный цвет. Большую часть багажа Хоутермансов составляли книги. Они уже были упакованы в коробки, но московская таможня потребовала полный список книг, с авторами, названиями, годом выпуска и издательством. Я вынимала одну книгу за другой из коробки, Шарлотта вносила их в список, а Фридель аккуратно клала ее на место в другой коробке. Мы управились к полудню, вызвали такси и поехали на таможню: Фриц, Фридель и я. Шарлотта с детьми остались в доме Капицы.

***

Я оттягивала этот момент — болезненное воспоминание о том, что случилось на таможне — как можмо дольше, но дальше отступать некуда. Весь багаж мы вместе с шофером такси снесли в указанное нам место, Фриц расплатился с шофером и отправился к начальнику таможни с паспортами. Он должен был предъявить ему выездные визы на всех членов семьи. Огромная комната была почти пуста: кроме нас с багажом возились еще 3-4 человека.

Тут вошли два молодых человека, без багажа и в одинаковых пальто, осмотрелись и один из них обратился ко мне: “Простите, вы не знаете, где здесь Фриц Гоутерманс?” И я, дура, ответила: “да вот же он, только что что зашел в кабинет начальника.”

Никогда, никогда я не прощу себе этого. Почему я не сказала, что он был, но уже ушел? Даже сейчас, 40 лет спустя, мне тяжело об этом думать.

Они вышли буквально через минуту, два молодых человека в одинаковых пальто и Фриц между ними. Проверили наши документы — Фридель и мои — приказали нам немедленно ехать домой, и скрылись вместе с Фрицем за тяжелой дверью. Фриц только успел шепнуть, что все будет в порядке, и к вечеру он вернется. “Позвони Шарлотте и скажи ей, чтобы ждала меня к ужину.” Это он мне сказал. Верил ли он сам в это?

***

Когда мы вернулись домой, Альфред был дома. Он стоял на балконе, с закрытой дверью, и что-то живо обсуждал с человеком, которого Фридель никогда раньше не видела. Оба курили. Уже это показалось нам странным, ведь на улице был мороз. Фридель сказала, что Альфред никогда не возвращался с работы раньше времени. Я тоже закурила. Мне казалось, что разговор на балконе шел на немецком, но я не уверена. Звуки были очень приглушены.

К курению меня приобщил Фриц, еще в Харькове. Он сам курил одну сигарету за другой. Ему всегда удавалось доставать самые лучшие сорта. Я живо представила себе, как он курил на балконе: при детях курить в квартире Шарлотта не разрешала. Как раз в это время английские и французские сигареты стали продавать в Торгсине. Заходя в Торгсин, я всегда покупала пачку сигарет себе и 3-4 для Фрица.

Вскоре таинственный незнакомец и Альфред вернулись в комнату; первый сразу же ушел, никому не сказав ни слова. А Альфред стал кричать на Фридель: “Ты зачем влезла в эту историю с Хоутермансами! Всего-то встречалась с ними в Берлине раз 5-6. Тоже мне, друзья… Что ты о них знаешь? А межет быть, они действительно работают на Гестапо?”

Фридель пыталась что-то ответить, но перебить Альфреда было невозможно. Видно было, что он на взводе, в крайней степени. Я тихонько вышла, оделась и поехала к Капицам. Мне надо было повидаться с Шарлоттой.

Далее под катомCollapse )