Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

(no subject)

Я понял, что стал хуже слышать. Произошло это на лекции — вдруг не смог понять вопрос, заданный китайским студентом. Часть звуков он пропускал из-за незнания американской фонетики, или из-за невозможности ее воспроизвести, какая разница, но часть звуков высокой тональности я просто не слышал. Это открытые ошеломило меня как гром с ясного неба. Сначала, как всегда, пришло отрицание. Не может быть!, разве я уже так стар? С каких это пор?

Но прошел месяц-два, слух не улучшался. Пришлось признать неизбежное.

–– Черт с ним, сдаюсь врачам…

У нас в университете огромная клиника, десятки разных отделений, два больших госпиталя.
В общем, позвонил и назначил встречу. Приятный женский голос расспросил меня в чем дело и предложил на выбор нескольких врачей.

— Запишите меня к тому, кого вы считаете самым лучшим. Пожалуйста.

— Тогда вам к доктору Файбисовичу. К тому же он говорит по-русски.

Моя собеседница распознала мой сильный акцент. Обычное дело, все сразу догадывается, что акцент именно русский а не какой-либо другой.

В назначенный час я зашел в кабинет и увидел человека подозрительно похожего на меня: и лысина такая же, и свитер, и брюки, и даже интонации. “Вот это да,” — подумал я.

Мы представились, я рассказал ему зачем пришел. Доктор Файбисович стал крутиться вокруг мебя, одновременно заглядывая в мои уши с помощью каких-то приборов и, по ходу дела, рассказывая о себе.

— Я приехал в Миннесоту в 1980 году, после окончания Ленинградского меда. Здесь, конечно, пришлось переучиваться. Сейчас я принимаю в нескольких клиниках, одна из них в двух часах езды от Миннеаполиса в сельской местности. Там я бываю раз в месяц. Надо же помогать фермерам. А вы?

Речь его лилась неровной струйкой, со странными модуляциями. Вскоре я сообразил, что когда он справа от меня, я его слышу, а когда слева — не очень.

— Ну хорошо, профессор Шифман. Вы ведь профессор? Никаких механических или иных отклонений от нормы у вас нет. Скорее всего, с возрастом ваши барабанные перепонки частично теряют эластичность. Внешний сигнал передается нервным окончаниям, а затем в мозг, в ослабленном виде.

— Что же делать? Может, операция?

— Увы, мы еще не научились пересаживать барабанные перепонки. Медики тут бессильны. Вам нужен аппарат-усилитель.

— Не хочу, Ужас. Не хочу.

— Ну что же, как хотите, но я вам рекомендую посетить коллегу на другом этаже. Она самая лучшая. Вот ее карточка, надумаете позвоните. Она свяжется со мной, и я перешлю ей результаты моего обследования.



В общем, вышел я опечаленный, отложил все дела и поехал домой.

Через пару недель Рита заметила что-то неладное.

— Почему, когда я с тобой разговариваю, то поворачиваешься ко мне правой стороной?

Все, меня раскрыли, деваться некуда. Рита с одной стороны стала меня успокаивать — “Ну что, бывает... бывает и хуже…” — а с другой стороны, не оставив возможности к отступлению, велела немедленно ехать в клинику.

Так я оказался в офисе Кирстен Хаас.

— Доктор Файбисович написал мне, что вы опечалены. Не волнуйтесь, у нас есть отличные слуховые аппараты. Вот совсем недавно получили новую модель из Германии. Они такие маленькие, что со стороны их практически не видно. Уверяю вас, качество вашей жизни улучшится.

Кирстен усадила меня в кресло, подключила к компьютеру, который стал подавать сигналы, а я должен был сообщать Кирстен слышу я их или нет. И через полчаса:

— Ну что ж, с правым ухом можно пока подождать, а вот левое срезает все частоты выше …, и она назвала цифру. Посмотрите сами, вот ваши графики, зеленые линии указывают границы нормы… Давайте теперь попробуем с аппаратом.

Она вставила миниатюрный аппарат в левое ухо, и опять поколдовала над компьютером. Как вы слышите сейчас? Нет ли шумов? А если я немного подправлю чувствительность? Сейчас лучше? Подождите, еще немного опущу порог. Ну, кажется все. Ухо будет как новенькое, я вам обещаю. Посмотрите на себя в зеркало. Мне кажется, теперь вы выглядите даже лучше, чем раньше.

Тут она широко улыбнулась.

— Теперь обсудим деловые детали. Эта модель недешевая — 2500 долларов. Страховка оплачивает только стоимость самого дешевого аппарата. Но вы ведь хотите самый лучший, не так ли? Фирма дает пожизненную гарантию, а если вы его потеряете, вам бесплатно пришлют новый. Если хотите, я подключу его напрямую к смартфону. Нет, не надо? Ну хорошо, но давайте я объясню, как им пользоваться… Счет придет дней через сорок. Вы можете вернуть аппарат в течении 30 дней… Если возникнут проблемы, обращайтесь ко мне.

Я вышел от Кирстен со слуховым аппаратом в ухе. Только теперь я осознал, насколько лучше я стал слышать окружающий мир. Визг тормозов автомобилей за окном, который раньше был приглушенным, показался мне оглушающим. “А может и не стоило его подключать?” — подумал я.

Пройдя по коридору, я вошел в лифт. Со мной вошла высокая стройная девушка с длинными волнистыми волосами, именно такими как мне нравятся. Джинсы сидели на ней идеально. У меня в голове промелькнула мысль “где-то я ее видел” и тут же ушла в небытие. Я стал думать о предстоящей лекции и встрече с аспирантом. Мозг мой блуждал далеко. Тут в ухе раздался едва уловимый щелчок и я услышал мягкий женский голос.

— И что этот старикан на меня пялится? Он, конечно, забавный, но… ОК.

Тут я очнулся и пристально взглянул на незнакомку. Она молчала. Но голос моей в голове продолжал ту же мелодию.

— Разумеется, я произвела на него впечатление. Не сомневаюсь. Интересно, кто он? Наверняка профессор. Но ведь старый же. Правда, улыбка еще ничего. И глаза. Эх, если бы ему было лет на 30 поменьше…

Тут лифт остановился на первом этаже. Искусственное “ухо” снова щелкнуло, голос исчез. Тишина. Мы кивнули друг другу и улыбнулись. Я пошел прямо, в сторону Нортропа, готовиться к лекции, а она повернула направо в сторону стоянки.

Рукопись, которой не было. 18

Рукопись, которой не было. 18
(Предыдущий фрагмент см. https://traveller2.livejournal.com/521278.html)

Я подготовил несколько фрагментов 4-ой главы. В моем блоге это будет последняя глава книги “Рукописи, которой не было”, которую я собираюсь (если получиться) опубликовать в России. В русском варианте книги, (сильно отличающемся от английского) будет еще одна глава и заключение. Английский вариант недавно вышел в издательстве World Scientific под заголовком “Love and Physics”.
Здесь я также приведу некоторые фотографии, не поместившиеся в английскую книгу.

Дорогие мои друзья. Что вы думаете — не затянуто ли? Не слишком занудно? Мне очень важно ваше мнение.


Отдых и развлечения

“Городские” развлечения исчерпывались кино и танцевальными вечерами. Разумеется, почти каждое воскресенье, а иногда и по специальным случаям, устраивались вечеринки, большие и маленькие. Алкоголь продавали только в Санта Фе, да и там выбор был небольшим. Из крепких напитков только текила была всегда в наличии. Поэтому зачастую мартини на Холме делали именно из текилы — в этой связи ее стали именовать мартиниевка. Однажды на вечеринке у нас дома фон Нейман выпил 15 порций такого мартини. На следующее утро он мрачно изрек: “Все знают, что мой желудок железный. Кажется вчера он дал трещину.” Помню на большой вечеринке в честь высадки англо-американских войск в Нормандии, я танцевала на столе. Но дальше не помню ничего.

Автó компании Нэш 1927 года выпуска. После многочисленных слияний, эта компания была поглощена Крайслером.



Разумеется, кино и вечеринки приедались. Зато как прекрасны и разнообразны были вылазки на природу… Начну с того, что в один прекрасный день Руди спустился в Санта Фе и купил подержанный автомобиль фирмы Нэш выпуска 1927 года. (Сейчас эта компания больше не существует.) Нашу голубую птичку мы прозвали Конкистадором, а дети сократили это длинное испанское слово до Конки. Постепенно мы объехали все каньоны, до которых смогли добраться. В каждом закат открывался по-разному, но всегда захватывающе. Иногда заезжали в живописные индейские пуэбло. Как они радовались, когда я покупала какое-нибудь украшение из серебра работы местного мастера! Освоив автомобильные прогулки, мы решили, что для остроты ощущений нужно попробовать верховые прогулки. В Лос Аламосе была армейская конюшня. Лошадей разрешалось брать напрокат всем желающим. Мы попробовали несколько раз, вспомнив наш конный поход на Кавказе в 1931-ом. Каждый раз нам давали то одну лошадь, то другую. Среди них попадались норовистые и весьма темпераментные, что мне совсем не годилось. Я и сама темпераментная.

На пути в Санта Фе. Где-то в Нью Мексико



В итоге мы решили приобрести нашу собственную лошадь. Один из наших соседей тоже мечтал о лошади. Вместе мы построили загон на двух лошадей, и в одно прекрасное воскресенье углубились в долину Рио Гранде в поисках подходящего товара. Сосед — более опытным всадником, чем мы — купил резвого жеребца-полукровку, а мы — лошадь посмирнее. Кроме того мы купили седло, заплатив за него почти столько же сколько и за саму лошадь. Но оно того стоило. Кормили и поили их мы по очереди.

Тринити, 16 июля 1945 года

В июле поползли слухи и том, что в Лаборатории все готово, и скоро будет решающее испытание. Основным местом обмена информации среди жен была прачечная. Руди об этом не распространялся. Конечно, точной даты я не знала, но то, что испытание будет скоро для меня было очевидно. Примерно в это же время лорд Чадвик покинул Лос Аламосе, передав бразды правления Британской миссией моему мужу.

В Лос Аламосе появился Вильям Пенни, с которым мы были знакомы в Англии. Позднее он стал лордом Пенни и директором Национальной атомной лаборатории в Харуэлле, в которую после возвращения домой Руди часто приезжал из Бирмингема для консультаций. Пенни был математиком и признанным экспертом по воздействию бомбардировок на людей и инфраструктуру. Когда в начале войны немцы ежедневно бомбили Англию, он тщательно собирал экспериментальные данные. Собранная им статистика не имела прецедентов в мире, так же как и построенные им модели. В личном плане он был приятным человеком и всегда улыбался. Всегда.

“Если Пенни здесь, значит уже обсуждают возможные последствия взрыва,” — подумала я. Руди подтвердил, что был коллоквиум, на котором Пенни объяснил американским коллегам как заранее вычислить масштаб разрушений и количество человеческих жертв зная силу взрыва. (Я написала “силу”, разумеется, Руди сказал “энерговыделение”.)

— Ты знаешь, Женя, он приводил жуткие примеры из бомбардировок Лондона в 1940-ом. Таких деталей не найдешь в газетах. Пенни говорил о трупах без всяких эмоций, но с улыбкой. Американцы были потрясены. Сразу же после коллоквиума его окрестили “улыбающимся убийцей”.

Позднее Руди поделился со мной некоторыми другими подробностями. Место испытания было выбрано в пустыне на юге Нью Мексико в районе Аламогордо. Местные жители называли эту пустыню Jornada del Muerto — Путешествие мертвеца. В июле температура там зачастую превышала 40 градусов! По предложению Оппенгеймера операция получила кодовое название Trinity — Троица. Роберт пояснил, что на это название его натолкнули стихи Джона Донна. Было решено, что испытанию подлежит плутониевая бомба, конструктивно гораздо более сложная, чем урановая. В последней никто не сомневался. Как и следовало ожидать от любителей Джона Донна, им дали поэтические имена. Первую звали Толстяком, а вторую Малышом.

Collapse )

Рукопись, которой не было. 14

Рукопись, которой не было. 14.
(Предыдущий фрагмент см.https://traveller2.livejournal.com/518672.html)

Фрагмент третьей главы: Снова Кембридж

М. Шифман



1968. Советские танки в Праге.

*****

Господи, как же давно я не брала в руки перо. Столько всего произошло и в семье и в мире. Господи, советские танки на улицах Праги. Как я надеялась, что у Дубчека все получится, что социализм с человеческим лицом — это не миф, не легенда. Что такое бывает. Как я ждала этого. Глупо, конечно. Господи, и вот, танки. В телевизоре без перерыва — хроника БиБиСи с танковыми колоннами, идущими по Праге. Сейчас, 23 года спустя после войны. Эта кадры врезались мне в сердце и не отпускали меня.

Но прошло два месяца, боль утихла. Как-то надо жить дальше. Я возвращаюсь в прошлое…

*****

В самом начале 1935 года я поняла что снова беременна. Первый месяц-полтора прошли тяжело, я не могла уделять Габи столько времени, сколько хотелось бы, и мы решили нанять помощницу. Оливия — так ее звали — была смешливая, очаровательно-рыжая ирландская девушка. Она была умна и сообразительна. Правда, иногда с ней приключались страстные вспышки влюбленности, но это быстро проходило. Она прожила с нами до лета 1938-ого. В марте 1935 года из Ленинграда пришла новость об аресте и высылке в Уфу Исая, мамы и Нины. Постепенно, не сразу, до меня дошел ужас ситуации. “Я их больше не увижу”, — крутилось у меня в голове. “Никогда…”

Думаю, что в то время я действовала иррационально. Беременность, ссылка родителей, заканчивающийся контракт Руди в Манчестере — все это перемешалось, переплелось и упало на меня, мозг перешел в странный режим. Провалы перемежались бурной активностью. В один из таких моментов, я решила, что нам нужно переехать в другой дом. “Как же я привезу ребенка в такой холод?”

Почему-то, Руди согласился со мной, не думая о том, что через полгода нас уже в Манчестере не будет. А может быть, он и думал, но не хотел со мной спорить. Мы нашли подходящий дом с садом в хорошем районе, месячная плата была разумной. Дом нуждался в покраске.
Я сама покрасила комнаты и кухню. Помню, что кухня получилась оранжевой и радовала глаз.

Тем временем, прошел почти год с того момента, как Капица покинул Мондовскую лабораторию, оставив ее на попечение Резерфорда.
Как он тогда считал, ненадолго. Когда Резерфорд понял, что Капица из Москвы не вернется, он принял тяжелое решение. Формально, он взял на себя руководство лабораторией магнетизма ин низких температур, назначив Кокрофта своим заместителем. Кокрофт занимался всеми практическими вопросами. В то время Мордовская лаборатория, построенная Резерфордом специально для Капицы, была лучшей в мире по этой тематике. Резерфорд же добился разрешения разделить зарплату Капицы на две части, и на эти деньги нанять в лабораторию двух молодых физиков: одного теоретика и одного экспериментатора.

Так случилось чудо — Руди пригласили в Кембридж. Когда Руди сказал мне об этом вечером, лицо его сияло. Я обняла его, поцеловала и прошептала: “никогда в тебе не сомневалась, Руди”. Кембридж был центром физического мира Англии, местом куда стекались сильнейшие. Хотя контракт был двухлетним, зарплата была настоящая, вдвое больше чем в Манчестере. В конце июня назначение было одобрено Королевским обществом, и мы начали потихоньку собираться. На семейное совете было решено, что рожать я буду в Манчестере, но дом в Кембридже нужно подобрать заранее. С этим заданием Руди туда и отправился. Ему удалось снять небольшой одноэтажный дом на окраине, по адресу 2 Long Road, но поскольку Кембридж — небольшой город, удаленность от центра не вызывала никаких проблем. Мы прожили в этом доме два счастливых года, а потом его снял Давид Шенберг, ученик Капицы. Позднее он купил его. Посколько Давид стал нашим другом на долгие годы, после войны, когда он уже возглавил Мондовскую лабораторию, мы часто бывали у него в гостях, и глядя на знакомые стены всегда вспоминали: “А помнишь, Руди, вот тут Габи чуть не вывалилась из окна…”

Восьмого сентября 1935 года родился наш малыш Рони, (вообще-то, Рональд, но и мы, и все остальные, всегда звали его Рони). В середине октября мы переехали в Кембридж.

*****

Сегодня мне хочется отдохнуть от моего жизнеописания. Просто нет настроения. Но у меня выдался свободный час, я уже села за письменный стол, поэтому расскажу-ка я о Давиде Шенберге подробнее. Родом Давид был из русско-еврейской семьи. Он был четвертым из пяти детей Исаака и Эстер Шенбергов. Исаак с семьей приехал в Лондон из Петербурга в июле 1914 года для работы над диссертацией по математике. Исходно он предполагал, что будет содержать семью и платить за обучение из своих сбережений в России. Однако 28 июля 1914 началась Первая мировая война, и сбережения в России оказались недоступными. Ему пришлось оставить учебу и искать работу. Так он оказался в лондонской компании Маркони. Английское телевещание, которое вышло в эфир примерно в то время, котороя я сейчас описываю, было его детищем. За это, 30 лет спустя, в 1962 году, Исаак был возведен в рыцарское достоинство королевой Елизаветой. Его следовало называть Сэр Исаак, так же как и Ньютона.

Исаак и Эстер были религиозными (в отличие от нас) и ходили в Лондонскую синагогу. На Rosh Hashanah и пасху вся большая семья собиралась у них за столом. В семье Исаака Шенберга говорили по-русски. Давид тоже говорил по-русски, но постепенно стал его забывать. Когда мы познакомились, он попросил меня, чтобы я с ним говорила только по-русски.

Девид был типичным еврейским вундеркиндом. Когда он окончил Кембриджский университет в 1932 году, ему только исполнилось 21. Капица, у которого был нюх на талантливых людей, сразу же взял его в аспиранты.

Сейчас не помню, встречал ли Руди Шенберга в 1933 году. Думаю, что если и встречал, то вряд ли обратил на него внимание. Но когда мы приехали в Кембридж во второй раз, теперь уже на два года, знакомство было неизбежно. После того, как Капицу не выпустили из Москвы, Давид остался без научного руководителя. Для научных обсуждений он заглядывал по очереди ко всем профессорам Мондовской лаборатории. В один прекрасный день заглянул он и в кабинет Руди. Выяснилось, что у них много общих научных интересов.

Давид был последним западным физиком, вернувшимся из СССР после начала Большого террора. Именно он привез горькую весть об аресте Ландау. У меня на столе лежит небольшая заметка, написанная Давидом “для памяти”. Думаю, что будет лучше если я просто процитирую несколько абзацев.

“Я интересовался Советской Россией — будучи русским мне хотелось найти там свои корни, Когда я приехал в Москву в 1936 году Капица предложил мне поработать у него. В это время Институт физпроблем только строился. Оборудование устанавливали его (Капицы) бывшие техники из Мондовской лаборатории. Кембриджский университет получил большую сумму за это оборудование. Оно все равно было им не нужно, поскольку сильные магнитные поля в то время мало кого интересовали. Эксперименты Капицы в Москве на этом оборудовании в итоге привели всего к одной-единственной публикации. Оборудование показывали начальству, но на нем не работали.

В сентябре 1937 года я поехал в Москву. Я говорил по-русски, поскольку родился в России и вырос в русскоязычной семье. Мне это сильно помогло. Мне повезло еще и в том, что для своего проекта я выбрал эксперимент, осуществить который было довольно просто за относительно короткое время. И при этом он был интересен, причем не только мне. Лаборатория Капицы была прекрасно оборудована. У него было все самое лучшее, что можно было найти в России. Поэтому мне удалось довести измерения до конца всего за семь недель. После того, как данные были получены мне пришла в голову идея обсудить их с Ландау.

Я был знаком с ним по моему предыдущему визиту. Я показал ему результаты измерений, и тут он — примерно как фокусник вынимает кролика из шляпы — на клочке бумаги написал формулу и сказал: “А ну-ка проверьте, как она описывает ваши данные!” До этого существовала только довольно сложная и неявная формула Рудольфа Пайерлса. Формула Ландау была аналитической, допускала прямое сравнение с экспериментом и показывала какие из параметров наиболее важны для измерений.

В течение следующих шести месяцев мне удалось провести полное исследование того, что позднее стали называть электронной структурой висмута. Это был своего рода прорывный эксперимент. Таким образом благодаря Ландау эта поездка в Москву оказалась очень плодотворной и существенно повлияла на мою дальнейшую работу.

Я думал, что осталось завершить пустяковое дело — написать отчет об этой работе и отправить его в печать — и можно переходить к другой задаче из области сверхпроводимости. И тут возникла непредвиденная проблема. В апреле 1938 года арестовали Ландау. Это произошло в пике сталинских чисток, когда всех людей с острым языком, таких как Ландау, косили подчистую. Он наделал себе много врагов, обзывая всех дураками.

Я написал статью. Написал ее по-английски, но мне пришлось перевести ее на русский, поскольку в то время существовало правило, что публикации на западе должна была предшествовать публикация в советском журнале. Я хотел попросить Капицу представить мою статью в Труды Королевского общества, поскольку он был его членом, и одновременно послать ее в русский журнал. Беда была в том, что в своей статье я горячо благодарил Ландау за сообщение о его теоретических выводах, которые сделали мою экспериментальную работу столь ценной. Заместитель Капицы позвонил мне и потребовал выкинуть все упоминания о Ландау. “Как вы смеете благодарить врага народа?!”

Я пошел к Капице. Он что-то мямлил. Не говоря ничего напрямую, дал мне понять, скорее жестами, чем словами, что когда я вернусь в Англию, я могу вставлять в свою статью все, что угодно, но в Москве…

Тут в дверь постучал заместитель, и Капица громким твердым голосом закончил разговор: “Ну, вы поняли, Шенберг! Всю эту часть о Ландау вы вычеркиваете, немедленно.”

Формула, полученная Ландау, очень часто цитируется. Но дать ссылку на соответствующую статью Ландау невозможно, поскольку ее просто не существует! Поэтому цитируют меня — мою заметку в Трудах Королевского общества на английском языке, в которой я добавил приложение, описывающее теорию Ландау. Когда я вернулся домой в сентябре 1938 года, сразу же связался с Пайерлсом. Рассказал все, что произошло в Москве и чему был свидетелем — об аресте Дау и еще двух физиков вместе с ним. Эта новость плохо подействовала на Рудольфа хотя, как мне показалось, оне не был особенно удивлен. Его жена Женя совсем расстроилась. Я пересказал Рудольфу наши беседы с Ландау, и попросил его помочь мне восстановить вывод формулы, написанной Ландау. Это заняло какое-то время. Еще больше ушло на обсуждения деликатного вопроса, как опубликовать формулу Ландау, чтобы не повредить ему. Мне хотелось, чтобы его авторство было видно совершенно четко. Рудольф настоял на том, чтобы из текста невозможно было понять, по какой именно причине Ландау не смог сам опубликовать свою работу. Приложение в конце статьи казалось самым разумным вариантом.

Статья вышла в журнале в начале 1939-го. ”


*****

В Кембридже все ездили на велосипеде. Автобусы ходили редко и не везде. Но я не умела. У нас в семье велосипеда не было ни когда я была девочкой в Петербурге, ни позже в Ленинграде, и никто меня не научил. Теперь за меня взялся Руди. Он уже однажды пытался научить меня этому в Манчестере, но тогда ничего не вышло. Руди казалось, что в Кембридже, где все — велосипедисты, обучение пойдет легче. Дирак заявил, что любого человека можно научить ездить на велосипеде и предложил свою помощь. В один прекрасный день велосипед был куплен, он посадил меня в свою новую машину у мы поехали на пустынное ровное место. Руди ехал за нами на велосипеде, держась одной рукой за руль своего, а другой рукой толкая мой. Им удалось научить меня начинать движение и останавливаться. Но как только в поле моего зрения попадала машина, на меня находил ступор — меня неудержимо тащило в эту сторону. Урок закончился тем, что проезжая по дороге мимо новенького с иголочки автомобиля Дирака, я сама того не желая вывернула руль, съехала с дороги и на полной скорости направилась к авто. К счастью, я упала за полметра не доезжая до автомобиля. Дирак признал свое поражение, и Руди оставил свои попытки. Я чувствовала себя неловко, но ничего не могла сделать.

Руди много работал, но это не мешало нам заводить новых друзей. Один из них, Марк Олифант, родился в Австралии. Резерфорд, который сам приехал из Новой Зеландии, явно выделял его. Эта дружба в каком-то смысле сыграла определяющую роль в нашей жизни. Но об этом чуть позднее. Сблизились мы и с Джоном Кокрофтом, который не только практически управлял Мондовской лабораторией, но и одновременно руководил строительством высоковольтной лаборатории с одним из первых циклотронов в мире. Кроме того, он был казначеем колледжа святого Иоанна. Колледж был в стадии ремонта, Старые кирпичи в некоторых стенах требовали замены Заплатки из новой заводской кладки выглядели ужасно. Кокрофт ездил по деревням и скупал старые стена на фермах. Их разбирали по кирпичику и перевозили в Кембридж. Кокрофт был знаменит своими лаконичными письмами, которые зачастую состояли из одного предложения. Иногда нас приглашали на ужин в колледж святого Иоанна. Только там и можно было увидеть Джона в расслабленном состоянии. Именно он как-то сказал Руди, что ему (Руди) следует взят пару аспирантов. Он попробовал, и процесс обучения и взаимодействия с совсем молодыми людьми ему очень понравился. После войны это стало его страстью. В конце войны или сразу после ее окончание Джон Кокрофт был возведен в рыцарское достоинство за заслуги в атомном проекте. Мы были ужасно рады за него.

*****

Подошел к концу 1936 год. Контракт Руди истекал в октябре 1937-го. Однако за несколько месяцев до октября, ему предложили новую работу, причем на этот раз постоянную. Произошло это так. В 1936 году Марка Олифанта назначили заведующем кафедрой физики в университете Бирмингема. Он должен был закончить дела в Кембридже и поэтому договорился, что переедет в Бирмингем в октябре 1937-го. Весной Марк подошел к Руди и спросил: “Что бы вы сказали, если бы я попробовал организовать для вас кафедру теоретической физике в Бирмингеме?”

Почти во всех английских университетах теоретическая физика не считалась за отдельную науку. Теоретической физикой занимались некоторые энтузиасты на факультетах прикладной математики, но по сути дела это была математическая физика, лишь косвенно связанная с экспериментами по квантовым явлениям, которые собственно и определили лицо тогдашней “новой” физики. Теоретическая физика связанная с экспериментом — это была мечта Руди. Разумеется, он согласился.

Марк предложить Руди съездить в Бирмингем, чтобы убедить начальство университета в необходимости такой кафедры. Я пришла в ужас поскольку у Руди не было ни одного приличного костюма. Он как раз слег с простудой, и не мог пойти в магазин. Я пошла сама. Прикинула размер на глазок. К счастью мой глаз оказался верным, костюм сидел на нем как влитой. Не знаю, респектабельный ли Руди, или что-то другое, сказалось на решении — оно оказалось положительным.

Конкурс был объявлен в газете, помимо Руди было еще два кандидата, и в объявленный день всех пригласили на интервью. Господи, как я волновалась. Он был последним по списку (список был в алфавитном порядке). Когда он вернулся домой, я обняла его.

— Женечка, не все в интервью прошло гладко… — и после паузы — но они выбрали меня!

Я закричала ура, прибежала Габи, я подхватила ее на руки, и мы стали танцевать.

Итак, мой муж стал профессором, одним из самых молодых в Англии, ему только что исполнилось 30. Профессору университета Бирмингема полагалась неслыханная для нас зарплата вдвое превышавшая его кембриджскую зарплату. На радостях, на следующий день мы отправились покупать автомобиль. Пусть подержанный, но наш. Мы купили его за 25 фунтов.

Руди выучился водить первым, а потом стал учить меня. Говорят, что самая серьезная проверка брачных уз происходит во время процесса обучения вождению (если муж учит жену или наоборот). Так вот, эту проверку мы прошли блестяще.

Потом мы поехали в Бирмингем вдвоем, чтобы присмотреть жилье. Подходящий для нас дом нашелся в хорошем районе и недалеко от университета. Мы сняли его сразу на 5 лет. До начала учебного года оставалось еще два месяца. В планах у нас было немного отдохнуть у море, а потом съездить В Ленинград и Москву. Родители были в ссылке в Уфе, нас бы туда не пустили, но Нина в это время жила в Ленинграде. Как я по ней соскучилась… Весной Руди получил приглашение на конференцию по ядерной физике в Москве, и ему обещали оформить визу.

Однажды вечером Руди пришел мрачный и показал мне записку. Она была без даты и без подписи, и гласила.

До меня дошли слухи, что Евгения Николаевна собирается с вами на конференцию в Москву. Пожалуйста, не надо этого делать — ее приезд навредит ее родственникам и друзьям, да и ей самой небезопасен.

Руди не сказал, как эта записка попала к нему и кто ее написал. Мне показалось, что я узнаю почерк Якова Ильича Френкеля, но не уверена. Я села, на несколько минут в комнате повисла тягучая тишина.

— Женя, тебе лучше не ехать. А я решил, что поеду ни смотря ни на что.

Мы с Руди обсудили, что с ним может случиться. И решили рискнуть. Руди отправился в Копенгаген, где провел неделю с Бором, затем на пароме в Стокгольм, оттуда в Хельсинки и на поезде в Ленинград. Мы специально выбрали путь через Ленинград, надеясь, что Нина сможет прийти на вокзал. Действительно, Руди с ней встретился на платформе, и Нина успела немного рассказать ему о себе и родителях. Все новости были неутешительны.

Когда Руди вернулся в Кембридж, он рассказал мне об увиденном.

— Хорошо, что ты не поехала, Женя. Атмосфера в Москве напряженная. Людей забирают по ночам без видимых причин. Ходят слухи, что берут по алфавиту. Ландау перебрался из Харькова в Москву. Когда мы с ним остались вдвоем в парке, он, оглянувшись по сторонам и убедившись, что поблизости никого нет, сказал, что очень обеспокоен событиями. Участники конференции были видимо напряжены, и вне стен конференц-зала не общались с нами. Вообще. Впрочем, доклады прошли по расписанию, хотя такого возбуждения как раньше новости физики на этот раз не возбуждали.

Через несколько дней мы загрузили машину и отправились в Бирмингем. Дети остались еще на несколько дней в Кембридже. По дороге наша старушка сломалась. Поэтому въезд в Бирмингем вовсе не выглядел триумфальным.

Рукопись, которой не было. 8.

Рукопись, которой не было. 8.
(Предыдущий фрагмент см. https://traveller2.livejournal.com/517082.html)

Продолжение четвертой главы.


Лаура и Энрико Ферми



Рукопись, которой не было
Евгения Каннегисер — леди Пайерлс


М. Шифман

Проблески надежды

Ранним вечером 2 декабря 1942 года в офисе председателя Комитета по исследованиям Министерства обороны США раздался звонок. Трубку взяла секретарша. “Господин председатель, вам звонит профессор Артур Комптон из Чикаго. Будете говорить?” “Да, конечно Оливия, пожалуйста, соедините меня.”

— Джим, это Артур. Итальянский мореплаватель достиг Нового света. Земля оказалась не такой большой, как думали прежде, и он достиг цели раньше, чем ожидалось!

— Были ли проблемы по дороге? Как туземцы?

— Все гладко, Джим. Туземцы встретили по-дружески. Мореплаватель опытный, все спланировал самым тщательным образом, заранее заготовил точнейшие карты. Все отлично.


Разговор шел об Энрико Ферми. В этот день он и его группа запустили цепную реакцию деления урана в реакторе, расположенным под трибуной стадиона Чикагского университета. Если бы посторонний зритель мог попасть в этот импровизированный зал, его глазам представилась бы странная картина: огромный куб из деревянных брусьев и черных кирпичей. Деревянные брусья поддерживали слоистую структуру, содержащую более шести тонн металлического урана и 34 тонны оксида урана. Перемежающиеся с ураном слои из “черных кирпичей” содержали 400 тонн супер-чистого графита, который служил модератором, т.е. замедлял нейтроны до нужной скорости. Слово “модератор” скорее всего прозвучало бы утешительно для гипотетического постороннего зрителя. На самом деле, именно графитовый модератор и обеспечивал цепную реакцию. Управление потоками нейтронов осуществлялось кадмиевыми стержнями, которые можно было опускать или поднимать вручную. Кадмий буквально пожирал нейтроны.

Разумеется, никаких посторонних зрителей в тот день не было.

Реактор, который построил Ферми не имел ни радиационной защиты, ни системы охлаждения. Энрико Ферми удалось убедить Артура Комптона, что его (Ферми) расчеты настолько надежны, что чрезвычайные ситуации, а тем более взрыв реактора, исключены.

Есть ли сейчас физики обладающие такой степенью уверенности в своих теоретических результатах в ситуациях подобной той, 2 декабря на стадионе в Чикаго? Думаю, что нет.

На галерее под трибуной стадиона было тесно от столпившихся там инженеров и физиков, среди которых почетное место занимали Лео Сциллард и Юджин Вигнер. Сэмюэл Эллисон стоял с ведром концентрированного нитрата кадмия, который он должен был вылить в реактор в случае чрезвычайной ситуации. Запуск начался в 09:54. Уолтер Зинн поднял аварийный кадмиевый стержень. Норман Хилберри встал рядом с топором в руках, чтобы перерубить трос, если что-то пойдет не так. “Я натренирован,— сказал он, — когда понадобится, стержень немедленно рухнет в реактор.” Леона Вудс громко повторяла за счетчиком нейтронов “клик…-клик…-клик…” Джордж Вейл удалил все стержни, кроме одного, управляющего. В 10:37 Ферми приказал Вейлю начать постепенный подъем управляющего стержня. “Поднимай по 15 см за раз, всего на 4 метра”. В 11:25 Ферми приказал вернуть все на место. “Настало время обеда. Все обедаем,” —сказал он.

Работа возобновилась в 14:00, в 15:25 вместо “клик…-клик…-клик…” счетчик стал выдавать “клик-клик-клик” быстрой очередью. Пошла цепная реакция. Через четыре с половиной минуты поток нейтронов перешел предел, который Ферми считал безопасным. Управляющий стержень был задвинут на место. Реакция прекратилась. На балконе Вигнер открыл бутылку кьянти, и разлил вино по бумажным стаканчикам. За эти четыре с половиной минуты история человечества совершила крутой поворот.

Президент Рузвельт получил сообщение об успешном завершении эксперимента Ферми на следующий день.

В начале февраля 1943 года Оже и Голдшмит посетили лабораторию Ферми и вернулись в Монреаль с бесценным подарком —пятью микрограммами плутония, наработанного за месяц под трибуной стадиона. После обсуждений с советниками, Рузвельт решил что американцы настолько вырвались вперед, что помощь англичан не понадобится. Сотрудничество повисло в воздухе. Ходя Руди старался, чтобы никто не заметил его нервного состояния, меня он обмануть не мог. “Напиши все, что ты думаешь, тебе станет легче, Руди…”

Директору Уолласу Эйкерсу
от Рудольфа Пайерлса
1 мая 1943 года

Меморандум

Я получил отчет о состоянии дел в нашей лаборатории по разделению [изотопов]. Здесь я хотел бы обсудить общую ситуацию с нашим проектом.
Пожалуйста, не воспринимайте мои замечания как критику вас лично. Думаю, что вы во многом со мной согласитесь. Тем не менее, я хотел бы откровенно подытожить мои соображения по происходящему.

Мы уже не в первый раз оказываемся в неопределенном состоянии, ожидая решений в верхах. Так уже было в 1942 году, когда политические решения откладывались месяц за месяцем. Именно тогда, из-за задержек с нашей стороны, мы упустили возможность заключить соглашение о полномаштабном сотрудничестве с американцами.

Что мы видим сейчас? Поскольку первый этап лабораторных работ по разделению [изотопов] закончен, было бы естественно перейти к строительству большой полу-индустриальной лаборатории для проверки процесса разделения под большим давлением. Вместо этого работа была заморожена и нам было заявлено, что надо подождать окончательного решения о том, где именно будет построен завод.

Поскольку сейчас кажется вероятным вариант, что соглашение [с американцами] вообще не будет подписано, на мой взгляд, в верхах должны серьезно рассмотреть такую возможность и решить, что делать дальше при таком развитии событий. Вполне возможно, что там будет принято решение, что надо бороться за соглашение или, наоборот, приостановить весь наш проект. Но так или иначе, ничего не делать — наихудшая из стратегий. Пока у нас есть надежда, каждая неделя, потерянная сейчас, означает, что наша общая цель откладывается в будущем еще на неделю.

Позвольте мне перефразировать соображения, приведенные выше, в несколько фигуральной форме. Помните, каков был стандартный ответ Чемберлена во время парламентских дебатов перед Мюнхенским соглашением? “Правительство ее Величества не может рассматривать гипотетические варианты”.
Я думаю, что “игра в прятки”, уход от гипотетических вариантов вместо подготовки к тому, что один из них окажется реальностью, привело к катастрофе тогда, а теперь вполне может уничтожить все наши достижения.

Здесь я излагаю только свое личное мнение. Но я знаю, что лорд Чадвик и Саймон думают так же.

Искренне ваш,

Рудольф Пайерлс



*****

Collapse )

Рудольф Пайерлс –– Жене (и немного о Ландау)

Продолжение. Предыдущий пост см. https://traveller2.livejournal.com/509950.html

SL/90/p.197

25 декабря 1930 г. Ароза

Моя нежно любимая и дорогая Женя!

Сегодня замечательный день. Как жаль, что ты не можешь быть с нами здесь. Мы приехали вчера. В Цюрихе погода была плохой, но когда поезд поднялся в горы, мы “прошили” облака и сейчас мы выше их. Солнце, снег, яркое голубое небо и горы! Ароза - большой лыжный курорт с большими отелями, но мы остановились в деревушке в 200х метрах выше по склону…

Мы вышли на лыжах в первый раз. Было странно, поскольку я не катался целый год. Очень странно, когда внезапно лыжи разъезжаются. Дау катается очень плохо, и когда мы спускаемся вместе мне приходится подолгу ждать его внизу. Успеваешь сильно замерзнуть. Но что мне делать с ним? Его почти невозможно учить.

Мы встретили очень милую девушку, Марли Хайман, которая была здесь и в прошлом году.

27 декабря

Вчера я весь день был на склоне. Я так загорел, что теперь цвет кожи у меня как у индейцев. Сегодня я опять встретил мисс Хайман, и мы (и еще несколько человек) забрались на гору-трехтысячник.

1 января 1931 г.

Дорогая!

Я должен рассказать тебе сложную и странную историю. Я не уверен, что ты поймешь, но все равно расскажу. Я уже писал, что в нашем пансионе постояльцы неинтересные. Есть два исключения: математик из Геттингена, приятный молодой человек, но, кажется, слишком молодой по умственному развитию, и не очень активный. Все называют его “Малыш”. Второе исключение — Ева Гебелер, девушка из Берлина, преподаватель гимнастики, привлекательная и с легким характером, но (как ты бы сказала) неглубокая. Кажется, она очень влюблена в Малыша-математика, а он холоден с ней, и, на мой взгляд, она его не интересует. В этом пока еще нет ничего сложного. Сложное в том, что она любит мужчину из Берлина и обещала оставаться верным ему. Но она не может быть без мужчин, и потому всегда крутится рядом с Малышом. Более того, она стала крутиться и вокруг меня. Выглядит, как будто приключение. Но ты же понимаешь, что она меня не любит, а я и вовсе не влюблен в нее. Ничего серьезного не произошло кроме пары поцелуев. Моя дорогая, можешь ли ты это понять? Не рассердишься ли ты на меня? […]

Эта Ева сама не знает, чего она хочет. Иногда она грустна и думает о обещании, которое она дала кому-то в Берлине. А потом она может обратиться к Торнеру (“наш” врач) и сказать что-нибудь вроде: “Торнер, подойди поближе, тогда мне будет теплее, а тебе захочется остаться здесь на подольше.” Это все, конечно, очень несерьезно.

Невозможно все описать, например когда на нас — меня и ее — наткнулся Малыш, а затем Ландау. Возможно все из-за того, что эта девушка единственна разумная обитательница нашего пансиона. На вечерних танцах она танцует со всеми присутствующими мужчинами, а танцует она действительно прекрасно.

Но большую часть времени мы проводим на склоне, в снегу. Там нет никаких проблем. Знаешь ли ты, как прекрасно, когда ты ощущаешь скорость и силу, сбоку горы, вверху небо, а ты быстрее всех? Мне даже удалось передать-обучить Ландау кое-чему из искусства спуска с небольших холмов без падения через каждый метр. С ним нужно просто обращаться как с маленьким мальчиком и говорить: “Сейчас делай это, (а через минуту) а теперь это” — и сердиться на него, если он делает ошибки. Но у него такие замедленные реакции!

Моя дорогая, я был так рад получить твое письмо […] Ландау вернется в Ленинград в марте, вскоре после моего приезда. Милая, напиши мне поскорее хотя бы несколько строчек, сердишься ли ты на меня из-за моих дурачеств. Целую, целую…

Твой Руди

Collapse )

Женя Каннегисер — Рудольфу Пайерлсу (и немного о Ландау)

Продолжение. Предыдущий пост см. https://traveller2.livejournal.com/509508.html

SL / 91 / p.200

Ленинград, 1 января 1931

Новый год -- ура!!!

Сейчас 6 часов вечера, но я засыпаю. Мама шагает взад и вперед и говорит: «Маленькая Женя, девочка моя, ложись спать!» Руди, дорогой, сегодня первый день Нового года, была новогодняя ночь, я не спала ни мгновения. В 8 утра вышла из дома вместе с нашими гостями и отправилась прямо в лабораторию, откуда я только что и вернулась.

Я бы хотела танцевать, петь и пить (!) тоже. Что за черт, я сейчас в отличном настроении! Но выгляжу я совершенным меланхоликом: две щели шириной 5 мм вместо глаз, волосы (!!!), и что самое главное, Руди, мой голос, мой пронзительный голос, “сел” напрочь, потому что я много пела и пила ночью. С самого утра я могу говорить только шепотом, а когда я пытаюсь говорить вслух, раздаются ужасные звуки. Какой позор, какой позор! Если серьезно, то я где-то простудилась. Боюсь, что операцию отложат из-за этого, а если так, то вполне может случиться, что когда ты приедешь в марте, тебе придется искать меня в больнице.

Вечеринка была очень веселой и смешной. Великолепной!!! Никогда еще я не пила так много и не была на таком подъеме с вином. Все шло по уравнению I = I(0)x, где x - количество рюмок, ~100, I(0) - мое нормальное состояние. Очень жаль, что ты не был рядом со мной, дорогой. Я выпила за твое здоровье полный стакан коктейля. Это было в 2 часа ночи по ленинградскому времени, т.е. в полночь у тебя. Разве ты не чувствовал, что уши горят? (Знаешь ли ты поговорку: «горячие уши» означает, что кто-то думает о тебе).

Похоже, я вышла за допустимый предел в моем ликовании. Во всяком случае, мама ругала меня сегодня за обедом за мое шокирующее поведение. На мой взгляд, это - предрассудок. Я так ликовала, что другие люди тоже стали веселиться. Это правильно? Думаю, все в порядке. Кстати, я выпила на брудершафт 4 (!) раза. Один раз мы торжественно выпили с Бронштейном, потом я даже разбила рюмку, и мы поцеловались. (Я целовалась каждый раз, а рюмку разбила только однажды, так как мама явно была против этой версия ритуала). Бронштейн тоже был умеренно пьян, он действительно очарователен, когда он находится в этом состоянии. Буйный! Дорогой, мы с тобой не пили на брудершафт, и только в письмах мы обращаемся друг к другу на ты. О, это идиотское «вы»!

Дорогой, ты очень устал? Так много русских слов плюс мой ужасный почерк! Спасибо за книги. Я еще их не читала (не успела). Я возьму их в больницу и там быстро прочитаю. Больница… бррр. Я однажды лежала в больнице две недели с аппендицитом. (... в первые дни мне было так плохо, что я не обращала внимания на окружение, но после операции…) Дорогой, ты знаешь, что если соберутся три женщины (социальное положение, профессия, образование не играют никакой роли), они будут все время говорить о своих детях. (Болезни в основном тоже имеют "детское” происхождение.) Через три дня у меня было такое чувство, что у меня минимум пять детей и три мужа. Все с самого начала: мужья, дети, дети детей… Ооооо!! Tы знаешь, что я ужасно люблю детей , что я буду очень рада, когда они у меня появятся, но такое «всепоглощение в этот вопрос», довольно невыносимо. Я полу-обезумела. И теперь, боюсь, будет то же самое.

... Дау — я рада, что он тебе нравится. Я его очень люблю, довольно «серьезно», он очень «хороший мальчик» ...

2 января

Я сегодня болею с высокой температурой, и т. д., Я сейчас в постели, и поэтому мой почерк еще хуже, чем обычно. Итак, Дау, я уверена, что никогда не поссорюсь с ним, потому что мне он кажется маленьким мальчиком — совсем маленьким мальчиком, так что я не воспринимаю всерьез все, что он говорит и все что он делает. Это выглядит слишком по-детски. Ведь когда десятилетний мальчик говорит о мировых проблемах или любви, или что-то вроде этого, можно только посмеяться. Так и Ландау.

У него «сердце» мужчины (ты понимаешь?), но все остальное от ребенка, от ужасного теоретического ребенка. У него есть теории на все случаи жизни. Но он очарователен — и я ужасно люблю его — как «младшего брата», возможно. Я не могу терпеть, когда он несчастен или просто недоволен.

Дорогой, так трудно писать в таких условиях. Боюсь, ты не поймешь ни слова. Я отправила тебе свой последний фотопортрет. Он немного напоминает детали картины Рембрандта “Старик без обезьяны”. Я ужасно обезьяноподобна на фото, но все говорят, что сходство поразительное. Возможно!

Ты сейчас в Цюрихе, дорогой, и — надеюсь — не сломал ногу в Арозе. Мне ужасно весело: перевожу немецкую комическую песню о России. Очень сложно, потому что там всюду игра слов, но думаю, что все-таки справлюсь.

Утром я слушала оперу, утренние оперы у нас бывают великолепные, сказка Пушкина, музыка Римского-Корсакова. Весь театр был заполнен маленькими детьми, это был их первый поход в театр и они были ужасно занятными. Музыка и костюмы очаровательные, в старорусском стиле. Дорогой, я хочу, чтобы ты был сейчас здесь. До свидания,

твоя Женя

PS. Скорее бы наступил март!

Xождение по мукам продолжаeтся…

Продолжение. Начало см. https://traveller2.livejournal.com/505039.html

5 апреля 1935. Рудольф — Жене. (файл 111)
Госпоже Е. Пайерлс,
24 Кингстон роуд
Didsbury
Manchester

Женечка, дорогая, вот первый день в Кэмбридже. Пил чай у Фаулера, который был совершенно средней вежливости. Он про место ни слова не сказал. Он скоро пошлет своего студента в Manchester, чтобы я тому показал как надо [неразборчиво], и я таким образом спасен. С Эллисом я встречусь завтра, он был у телефона невероятно вежлив. Завтра к чаю я у Борна. Чадвик сегодня нет, он приедет завтра. С Goldhaber’ом я уже сегодня поговорить про нейтроны и завтра еще буду. Живу я у Bretscher’ов. Между прочим, оказалось, что та вещь, про которую мне написал [неразборчиво] — та же самая, в которой Bretscher один раз чуть не получил место.
Если это так, то это ужасная патология, которую относительно легко можно раскрыть, и во вторых там играют ужасно большие деньги. Если это правда, то на днях еще раз напишу Ф. Может быть, его можно доить! Тут ужасный хлад и снег. Целую тебя и Габи [дочь Пайерлсов, которая родилась в 1933 г.]

Руди

*****

Не датировано. Среда. (файл 120)

Женечка, тебе будет обидно, если Джонс получит место теоретика в Капицевской лаборатории? Я просто лопну.

Скиннер рассказал, что у Резерфорда сейчас слабость для Олифанта, потому что Олифанта посадили на место Чадвика, т.е. второго человека за Резерфордом, т.е. выше и Кокрофта и Эллиса. А Чадвик он даже чуть не выгонял, т.е. есть в Кембридже профессура Уилсона (старика), и Чадвик бы остался, если бы он ее получил. Профессуру еще никому не дали, но намекнули Чадвику, что он ее не получит. Эллис очевидно тоже остался без влияния. Считают в общем, что он отсталый и понимает только старые методы.Остается единственной надеждой Фаулер или сам Резерфорд. Надо как-то на себя обращать внимание Резерфорда. Судя по случаю Капицы и Элефант он любит молодых энтузиастов.Поэтому довольно ясно, как надо на него бросаться, но с этим вероятно надо ждать, пока выяснится место при Монд’е, чтобы не испортить. Может быть все-таки у меня там шансы, потому что если Мотт говорит что в случае того что сделают место, будет 50% шансы для Джонса, и это значит, что 50% для меня? Хотя после этого Мотт сказал, что за это время и у меня и у Джонса может быть место.

Я сказал: “что касается меня, я сильно сомневаюсь!” А он ответил: “Почему? Ведь есть еще Америка!”

Но это — хотя меня пугало — может быть ничего не значит. Черт, как мне надоели все эти комбинации.

Фрелиха привезу со мной. С его шансами довольно слабо обстоит, но он вероятно сможет пристроить книгу и на это несколько времени существовать. Мне жалко, что тебе придется с ним возиться, у тебя и так уже хватит забот. Но что ему делать… Он порядочный, хотя и шляпа. Насколько он остается — не ясно. Мы его вовремя выпроводим.

Он впрочем тоже говорит как будто все эти ссылки связаны с возможностью шпионажа. Это сходится с тем, что Эренберг пишет. [Речь идет о немецких беженцах в Англии и шпионаже в пользу Третьего Рейха]. Очевидно они там ужасно боятся шпионажа или во всяком случае дают это как официальное объяснение того, что делают.

Слушай, Женечка, вся история с Бристолем перестала мне нравится. Как же я буду жить тут 6 месяцев без тебя? Когда уже через 6 дней скучаю. Дайте мне место в промышленности, без всякой науки, и я его возьму. Целую тебя крепко. Казимир не приедет. Теллер вероятно без жены и только на ночь на ночном поезде, когда будет Бете.

This entry was originally posted at https://traveller2.dreamwidth.org/671185.html. Please comment there using OpenID.

Письмо из Берна

Продолжая разбирать свои бумаги перед переездом, я наткнулся на свое старое письмо. Оно не датировано, но я как сейчас помню, что писал его в августе 1990г в Берне, и отправил Карену Аветовичу Тер-Мартиросяну, к сожалению ныне покойному. О нем я уже дважды писал:
http://traveller2.livejournal.com/255611.html
http://traveller2.livejournal.com/370434.html

Письмо бесконечно устарело, написано черезчур эмоционально (в таком я был тогда состоянии),
и вряд ли будет интересно кому-либо кроме меня (в будущем). Привожу его с мелкими сокращениями и исправленными опечатками.

Дорогой Карен Аветович!

Обычно письма начинаются со слова "здравствуйте", а я хочу сказать вам "до свидания". После долгих раздумий и колебаний я принял решение отложить свое возвращение в ИТЭФ на неопределенное время. Это решение далось непросто прежде всего потому, что на протяжении десятилетия ИТЭФ был для меня, так же как и для многих других, небольшим островком относительно свободным от безумия окружающей жизни. Здесь сформировались мои научные взгляды и интересы, здесь я научился всему тому, что знаю сейчас. Большое спасибо Борису Лазаревичу, вам и Льву Борисовичу. Без вашей помощи и поддержки, скорее всего, я просто не выжил бы.

В последнее время, однако, даже в нашем замечательном (и, как я сейчас понимаю, уникальном) теоротделе стало чувствоваться, что атмосфера накаляется. Я стал ловить себя на мысли, что размышления о физике -- мое любимое занятие на протяжении многих лет — уже не доставляeт мне такой радости как прежде. Только здесь, в тихой идиллической Швейцарии, я понял, что безмерно устал. Устал от коммунистов, от окружающей бесконечной лжи, всеобщего хамства, устал втягивать голову в плечи, устал от тупых рыл начальников, которые абсолютно уверены, что могут решать за нас все, а мы для них даже не рабы - пыль под ногами. Вы наверное помните скандал, предшествовавший моему отъезду: ЦК КПСС решал, где я могу, а где не могу учить свою дочь. Пожалуй, это было последней каплей. Два месяца я не мог прийти в себя.

Я прикинул, что из 25 лет "взрослого" существования они, украли у меня половину. Самое главное, они украли у меня радость жизни. 25 лет я долбил стену головой. Стена и сейчас на месте, а голова вся изранена. Я не хочу чтобы мои дети прошли тот же путь. Не приведи им бог слышать в толпе "жидовская морда". И ту же фразу, не высказанную прямо, но повисшую в воздухе в начальственном кабинете.

Я знаю, что нам будет нелегко. Ведь все мы — и жена и дети мои, и я — воспитаны как русские интеллигенты. Мы выросли в классической русской культуре. Среда русской интеллигенции - это наш питательный субстрат, а те взаимоотношения, которые приняты в этой среде для нас - эталон человеческих взаимоотношений. Всего этого не будет. Но что делать... Ведь это не вина наша, а беда, что в своей собственной стране мы чужаки, и будем оставаться таковыми до скончания века. Так уж лучше быть чужаком там, где не надо каждый день доказывать, что ты не верблюд...

В общем, я принял решение, и сейчас уже не жалею об этом.
Что бы ни предстояло впереди мне и моим детям, судьба наша будет зависеть только от нас самих, а не от безумцев из ЦК КПСС. Не от начальничков, все достоинство которых - красная книжечка в кармане. Мне жалко только молодых людей, которые возможно придут в ИТЭФ чтобы научиться теоретической физике. ИТЭФ пустеет. Ведь не Радченко же с Коптеловым — главные наши хозяева жизни -- будут делать там физику.

Дорогой Карен Аветович, пожалуйста, не подумайте, что я оправдываюсь. Хотя должен сказать, что мое нервное и физическое состояние таково, что я просто не смог бы войти в(новую!) проходную ИТЭФ, где за 20 лет работы я не заслужил даже права прохода с портфелем. Не смог бы заполнить акт экспертизы. Я не смог бы напечатать вручную 6 экземпляров по-русски и 6 по-английски, только затем, чтобы разослать эти проклятые экземпляры на разрешение в ВААП, Главлит, комитет, к черту. Не смог бы заполнить 103-ю форму. Сейчас уже не смог бы... За этот год я отвык от бесконечного театра абсурда.
Будем надеяться на лучшее. Я желаю хорошим людям в ИТЭФе и вокруг всего самого хорошего.

С другой стороны 3



Начало см.
http://traveller2.livejournal.com/500036.html
http://traveller2.livejournal.com/499871.html
http://traveller2.livejournal.com/499572.html
http://traveller2.livejournal.com/499432.html
http://traveller2.livejournal.com/499147.html?view=9975755#t9975755
См. также вторую часть в http://traveller2.livejournal.com/450351.html

Чехов говорил, что если на стене висит ружье, то оно обязательно должно выстрелить. Передо мной встали знакомые картины детства: над кроватью моего брата висели картины с видами Саровского монастыря и икона, на которой святой Серафим кормит медведя. И вот я была здесь.

   Меня поразила кипящая жизнь на лестнице в здании, где размещался наш барак. Вверх-вниз по ней ходили нарядно одетые, красивые женщины. В основном прибалтийки и польки. В том же бараке сидела группа монашек. Они считали, что их постигла кара божья и не роптали, однако в религиозные праздники работать отказывались. За это их сажали в карцер, там они пели и читали молитвы. Кажется, в конце концов, их оставили в покое.

   Для каждого лагеря обязательны утренняя и вечерняя проверки: всех строят, зачитывают статьи и фамилии, тщательно пересчитывают заключенных. Иногда сбиваются и считают несколько раз. Затем развод, который представлял из себя трагикомическое зрелище: играет духовой оркестр, выстраиваются колонны, бегают с дощечками нарядчики. Так как развод длится довольно долго, многие заключенные оправляются прямо на месте, под музыку. В конце объявляют два шага в сторону, раздается выстрел, и колонны трогаются в разные места на общие работы.

   Первое время нас вывели на мехзавод, где строители отвели нам комнату, и мы начали работу по реконструкции одного из корпусов в гостиницу и отделке лабораторного и конструкторского корпусов. Мы вновь работали вместе с Георгием Рерихом (Жоржем), проводили вместе все обеденные перерывы.

   На мою беду, я приглянулась некоему Ивану-пахану. Пахан - это как бы предводитель блатных, которому все подчиняются. На меня началась охота. Жорж пробовал поговорить с Иваном по-мужски, но Ивана это не остановило. Хорошо, что все это дошло до начальства и Ивана списали на этап. Я была спасена!

   Моя работа - это мое счастье, я ее всегда очень любила. Месяца два спустя ко мне подошел Жорж и сказал, что ему вызывали в "хитрый домик" (дом опер-уполномоченного) и предложили сотрудничать. "Если я не соглашусь, меня ушлют в этап, а потерять в тебе то единственное, родное, живое, что у меня есть, невыносимо!", говорил Жорж. Я ему сказала, что значит такая наша судьба, но на роль доносчика соглашаться нельзя, даже если грозит тюрьма. Жорж меня послушал и отказался, вскоре его отправили на этап.

  Пятиэтажный жилой дом, который я спроектировала, начал строится. Меня перевели на другую лагерную площадку, где я имела при бараке кабинет. Также мне выдали дневальную: пожилую женщину из Белоруссии, которая сидела за то, что дала напиться бендеровцу. У меня было очень много работы. За три года я создала лепную мастерскую, подготовила кадры отделочных рабочих, занималась росписью. В Сарове, помимо лагеря, находился объект, где работали физики-ядерщики. Я отделывала коттеджи, в которых их селили, также занималась отделкой коттеджа генерала Зернова (начальника объекта), особняка, куда приезжало начальство.

  Из Ленинграда приехала группа проектировщиков во главе с Георгием Александровичем Зиминым. Ленинградца относились ко мне очень хорошо, но по режиму, сидеть с ними все время я не имела права. Мы вместе работали над реконструкцией собора, превращая его в театр. Мною была выполнена отделка театра и реконструкция трапезной под ресторан.

   В трапезной был купол порядка сто пятидесяти квадратных метров, который я решила расписать. Я вспомнила зал в Павловске, под Ленинградом: небо, спускаются деревья и сбоку частично видна балюстрада и решила повторить. Я написала небо без балюстрады, побоявшись дать ей неправильный ракурс. Получилось небо, облака, ветки спускаются с трех сторон. По периметру купола выполнила карниз-софит для вечерней подсветки. При создании неба я разделала купол на отсеки, сделала пять колеров и поставила маляров красить каждого свой отсек. Затем щеткой растушевала стыки. Получился купол от ясно-голубого до светло-сиреневого с маревом. Деревья я написала тремя планами, сделав масляную краску полупрозрачной, наподобие акварели, введя в нее белила и парафин. Потом по небу пустила стрижей.

   Когда снимали строительные леса, я так волновалась, что убежала. Не могла сразу смотреть. Потом за мной прибежали со словами: "Хорошо! Красиво!". Школьников туда водили на экскурсии. В дальнейшем ресторан переделали в концертный зал, но мою роспись потолка оставили.

   В лагере существовали так называемые зачеты, т.е. за хорошую работу и поведение сокращался срок пребывания в заключении. Незадолго дол моего освобождения ко мне подселили врача-рентгенолога с объекта. Она по договору приехала на работу, но ей в Сарове не понравилось. Муж и сын ее остались в Москве, она захотела расторгнуть договор и вернуться, но ее не отпускали. Так как она настаивала, ей дали срок.

   Еще находясь в заключении, я нарушила режим и пошла в кино, когда показывали фильм о Чехословакии. Мне хотелось увидеть глаза Людвига, который был в то время министром обороны. Увы, несмотря на то, что его показывали крупным планом, он ни разу не посмотрел на экран. Мне казалось, что он прячет от меня глаза, ведь он не мог не знать, что со мной случилось.

   Были со мной, за время заключения, комичные случаи. Меня невзлюбила начальница второй части. Она формировала этапы и не раз пыталась записать в них меня. Но все списки проходили через начальника строительства, Анискова, который был заинтересован во мне, как в ведущем специалисте, и всегда меня вычеркивал. Ходила я по пропуску и должна была являться в лагерь к утренней и вечерней проверке, а ночевать только в лагере. Но бывали случаи, когда я задерживалась на работе, и тогда мое начальство звонило в зону, предупреждая об этом. В одну из таких задержек генерал Зернов распорядился, чтобы меня отвезли в лагерь на его машине. Представьте себе, машина генерала объекта подъезжает к лагерю, все дежурные выскочили, руки под козырек, и вдруг из машины выходит заключенная. Минутное замешательство, я прохожу с пропуском к проходной, отмечаюсь и вслед слышу звонкий смех. Им самим стало смешно.

Collapse )

Предательство Клауса Фукса, или чем отличаются люди с моральными принципами от людей с идеологией. 2

Продолжение

Начало см.
http://traveller2.livejournal.com/499432.html
http://traveller2.livejournal.com/499147.html?view=9975755#t9975755
См. также вторую часть в http://traveller2.livejournal.com/450351.html

Настало время вчитаться в письмо Жени Пайерлс Клаусу Фуксу и взглянуть на его ответ. Письмо не датировано, но из контекста можно понять, что оно было написано 3 или 4 февраля 1950 года, т.е. день или два спустя после его ареста. Клаус Фукс был арестован 2 февраля 1950 года. При переводе письма возникает трудность. В английском языке нет различия между ты и вы. Известно, что Пайерлсы относились к Фуксу как сыну. С другой стороны, разница в возрасте была незначительной. И в немецкоязычных странах больше соблюдают формальности. Даже сейчас ко мне иногда обращаются герр профессор доктор… Поэтому, я буду переводить you как вы.

Мне очень хотелось бы услышать ваше мнение о письмах. Искренен ли ответ Клауса? Что он понял (если вообще что-либо понял)? У меня, конечно есть своя точка зрения, но одна голова хорошо, а много лучше…

Итак…

Дорогой Клаус!

Руди только что вернулся из Лондона. Я пишу тебе сидя в нашей гостиной напротив камина, где так часто мы говорили обо всем на свете. Это письмо писать трудно, и наверное даже труднее читать его, но вы знаете меня достаточно хорошо чтобы не ожидать от меня уклончивых слов.

Я воспринимаю то, что случилось, с бóльшей легкостью, чем кто-либо другой потому что мое детство и юность в России научили меня не доверять никому и быть готовой к тому, что любой и каждый мог оказаться агентом НКВД. Двадцать лет свободы в Англии несколько смягчили меня, и я научилась любить и доверять людям, по крайней мере некоторым. Но инстинкты заложенные в детстве и юности глубже, и после первого получаса я чувствую, что могу с собой справиться.

Я конечно же доверяла вам. Более того, я считала вас самым порядочным человеком из всех кого знала. Даже сейчас… Именно по этой причине я и пишу вам.

Кажется, вы сейчас изменили свои взгляды и хотели бы, чтобы лучшее в нашей цивилизации сохранилось. Лучшее — это доверие к людям, дружба, та свобода и свежий воздух, которые все еще существуют кое-где в нашем мире и делают жизнь достойной того, чтобы жить и воспитывать детей. Ваши действия поставили под угрозу именно это, причем в двух аспектах. Одно следствие — именно такое как вы и планировали, и сейчас с этим уже ничего нельзя сделать. Но можно и нужно что-то сделать с другим следствием.

Collapse )