Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

Естественный отбор, или грустные мысли




В конце декабря в нашем институте каждый год рассматриваются кандидаты в постдоки. Молодые люди, которых после защиты диссертации берут на работу на два академических года по ограниченному контракту. В нашей области — физике высоких энергий — обычна ситуация, когда до получения постоянной работы приходится проходить три постдокторских срока, 6 лет. В редких случаях два или четыре. Тяжелая кочевая цыганская жизнь. Каждые два года — новое место работы и, как правило, место жительства, новые люди, новые друзья. Каждые два года заканчивается цикл — и снова поиски работы. Чуть расслабишься и все, ты аутсайдер, вылетаешь из академического жизненного круга. Навсегда. Мало кому в эти годы удается завести семью или построить прочные отношения…

Вот я сижу за письменным столом. Передо мной толстая стопка, 150 заявлений. Из них надо выбрать 5-6 для короткого списка, а из него одного-двух человек, которым будут отправлены письма с приглашением на работу.

Я читаю досье, одно за другим, делаю пометки. Все эти мальчики и девочки были лучшими в своем классе, на своем курсе в университете, получали всевозможные награды и премии, гранты, и карабкались вверх. В аспирантуре искали темы для исследований, писали статьи, выдержали 5 лет непрерывной гонки и добрались до самого верха. И вот, сразу после защиты пришел день Х. Решается их судьба.

Я закрываю глаза и вижу их одухотворенные лица. Боже, как трудно быть богом. Как трудно сделать выбор. Надежда еще греет их сердца. “Выбери меня, выбери меня…”

Мне безумно их жалко. Я бы выбрал половину, но нет … это невозможно. Скольким из них придется покинуть физику к весне? Смогут ли они перенести то, что около десяти лет профессиональной деятельности коту под хвост? Найдут ли силы сделать крутой поворот на жизненном пути и пойти дальше?

Вот такие грустные мысли…

ПС В этом году произошла радикальная смена тематики. Почти нет заявлений по теории струн. Всего около десятка заявлений по квантовой теории поля и теоретической физике высоких энергий. 80% заявлений по астрофизике и космологии.

ППС Оказывается, аналогичный пост про прием в аспирантуру я написал 7 лет назад.
https://traveller2.livejournal.com/225655.html
Но постдокам несравненно тяжелее.

Нью-Йорк, 1989

Впервые я оказался в Нью-Йорке в 1989 году, но этот пост не о Нью-Йорке и моих весьма неоднозначных впечатлениях об этом городе, а о человеке, которого я там встретил. С первого же взгляда я понял, что передо мной исключительный человек. Мой научный руководитель называл таких “говорящий с богом”. Встречаются они крайне редко. Распознать их можно по взгляду и по ощущению такой внутренней свободы, которая редко доступна нам, смертным. Не знаю как, но это чувствуется.

Но все по порядку. В Нью-Йорк выступить на семинаре в Рокфеллеровском университете меня пригласил Баки Бег. Шли первые дни моего пребывания в Новом свете. Откуда он меня знал и как разыскал — до сих пор не понимаю. Его имя иногда встречалось мне, когда я просматривал свежие поступления в библиотеке ИТЭФа. Свои работы он подписывал M. A. B. Beg, но все звали его Baqi. Родом он был из Пакистана, в 20 лет перебрался в Америку, где и закончил свое образование. Рокфеллеровский университет стал вершиной его карьеры. Тогда в нем (университете) еще существовала довольно значительная и достойная группа по физике высоких энергий (сейчас ее уже нет). Забегая вперед, скажу, что умер Баки через несколько месяцев после нашей встречи, в возрасте 55 лет. Он был жовиальным мужчиной, любил хорошо поесть, с удовольствием рассказывал разные истории из жизни знаменитых физиков. Это все, что я о нем помню.



В Америке и Европе принято, что после семинара докладчика ведут на ужин в ресторан. К моему изумлению, Баки Бег подошел ко мне и сказал: “Хотел бы пригласить вас на ужин к себе домой. Будет еще одна пара, с которой мне хочется вас познакомить.” На слове “домой” он сделал ударение.

В нужный час я поднялся на лифте в доме на Манхеттене, который был мне указан. Вскоре в дверь снова позвонили. Вошел высокий мужчина романтически-байронского вида и худенькая (если не сказать тощая) девушка. “Митч Фейгенбаум, — представился он мне, — а это моя жена, Гунилла Ёхман.” Он тут же произнес фамилию по буквам: Ö-h-m-a-n, как это часто делают американцы, и добавил: “Гунилла из Швеции”.



Collapse )

Неизвестная страница из жизни Эйнштейна

История, которой хочу поделиться, хотя и уходит корнями в далекое прошлое, связана с университетом Миннесоты, в котором я обретаюсь вот уже 30 лет. Но узнал ее я только сейчас. До Второй мировой войны Миннеаполис был маленьким провинциальным городом. Ну что интересного могло быть тогда в университете в Миннеаполисе?…

Оказывается, уже тогда наш физический факультет был если не на карте мира, то уж точно на карте США. Дело в том, что именно здесь располагалась редакция главного американского физического журнала Physical Review, которым с 1926 по 1950 год руководил Джон Тейт. Здание, в котором сейчас располагается физфак, так и называется, Tate Hall. Во время войны немецкие журналы потеряли свою значимость, и Physical Review выдвинулся на первое место в мире.

✸ John Tate



Эйнштейн стал печататься в Physical Review незадолго до переезда в США в 1933 году. В 1935 году в этом журнале была опубликована его знаменитая статья с Розеном и Подольским. В 1936-ом в Physical Review появилась статья Эйнштейна и Натана Розена о так называемом мосте Эйнштейна-Розена (теперешнее название “wormhole”, т.е. червячный лаз из одной вселенной в другую. После 1936-ого ни одной статьи Эйнштейна в этом журнале не появилось. Почему?

А дело вот в чем. В середине 1936-ого Эйнштейн и Розен закончили работу о гравитационных волнах, в которой пришли к выводу, что в эйнштейновской гравитации их не существует, и отправили ее главному редактору, т.е. профессору Тейту. Статья называлась “Существуют ли гравитационные волны?”. Если в названии статьи стоит вопросительный знак, не сомневайтесь, ответ отрицательный.

✸ Эйнштейн и Инфельд в Принстоне, 1938



Этот вывод противоречил самому же Эйнштейну, который впервые упомянул о них еще в 1916 году.

Collapse )

(no subject)

Чего только ни случается в жизни...

В 1996 году я провел в ЦЕРНе 6 месяцев. Ах, какое это было время! Мы снимали полдома в деревеньке Туари, на склоне Юрского хребта. Тогда она еще была совсем маленькой деревней, наш дом стоял прямо в винограднике, и хозяин иногда дарил нам белое вино собственного изготовления. До ЦЕРНа было рукой подать -- минут десять на машине. Мы купили (сильно) подержанный Ауди, из него иногда капало масло, но нас выручал Коля Уральцев -- автомобильный энтузиаст, который мог самостоятельно починить автомобиль любой марки.

Он умер молодым, в расцвете творческих сил. Зачем так бог рассудил?

Коля ушел, а от того Туари с виноградниками ничего не осталось. Внизу построили огромный торговый центр, а чуть повыше на склонах стандартные многоэтажки... как во многих французских городах. Аккуратные, чистые, но стандартные.

Но ведь я не об этом. Вчера Рита разбирала старые документы и нашла вот эту бумажку.



Ее происхождение таково. В то время мои родители жили уже в Лос-Анжелесе вместе с сестрой. Как-то она мне позвонила и сказала, что они соскучились и хотели бы навестить нас с Ритой вскоре после нашего возвращения домой. "Отлично, -- сказал я. -- Ты купи билеты, тебе на месте удобней, а я сразу же вышлю тебе деньги." Вскоре сестра перезвонила, сказала номера рейсов, и что два билета туда-обратно обошлись ей в 489 долларов. Хотите верьте хотите нет, но в те давние времена это было даже дороговато. Сейчас и один билет купить за эту цену не часто удается.

В холле главного здания ЦЕРНа располагалось отделение крупного швейцарского банка. Каждый раз я проходил мимо него по дороге в кафетерий. На этот раз я зашел в офис и сказал им, что мне надо перевести 500 долларов в Лос-Анджелес. "Без проблем,-- ответили они, -- перевод будет стоить 20 швейцарских франков, дойдет на следующий рабочий день."

С чувством выполненного долга я отправился в кафетерий. На следующий день звонит сестра и начинает какой-то странный разговор, типа "все ли с тобой в порядке, не связался ли ты с проблемными людьми" и т.д. Короче, так мы ходили по кругу, пока она наконец не сказала прямо, что от меня пришел перевод на 500 ТЫСЯЧ долларов, и она решила, что меня опутали наркодилеры и заставили отмывать грязные деньги.

"Не может быть, это банковская ошибка, неужели ты и правда подумала, что я мог бы влезть в такое дело?"

"Но ведь всем известно, что швейцарские банки не ошибаются!"

"Хорошо, я разберусь, а ты пойди в свой банк и скажи им что полмиллиона из Швейцарии это ошибка, должно быть 500 долларов!"

Я спустился в холл в главном здании ЦЕРНА, зашел в офис и объяснил молодому человеку, в чем дело. "В нашем банке ошибок не бывает, -- гордо заявил он. Но вы не волнуйтесь, напишите заявление, я отправлю его вверх по начальству."

Примерно такой же разговор состоялся у моей сестры в Лос-Анжелесе. Менеджер посоветовал ей: "Вы не волнуйтесь, мы отправим запрос наверх. Но если даже случилось невозможное чудо, и в швейцарском банке произошла ошибка, разумеется, как честные люди -- а мы ведь честные люди, не так ли -- 500 тысяч вернем, а вот все проценты, которые на них натекут, по закону наши, то есть ваши."

Месяц проходит за месяцем, и ничего. Не помню сколько времени прошло, но никак не меньше полугода, скорее больше, пока закончилось разбирательство. Проценты в банках тогда были выше 2%. В общем, сами посчитайте, какой подарок получила моя сестра от большого швейцарского банка ко дню рождения.

Рукопись, которой не было. 14

Рукопись, которой не было. 14.
(Предыдущий фрагмент см.https://traveller2.livejournal.com/518672.html)

Фрагмент третьей главы: Снова Кембридж

М. Шифман



1968. Советские танки в Праге.

*****

Господи, как же давно я не брала в руки перо. Столько всего произошло и в семье и в мире. Господи, советские танки на улицах Праги. Как я надеялась, что у Дубчека все получится, что социализм с человеческим лицом — это не миф, не легенда. Что такое бывает. Как я ждала этого. Глупо, конечно. Господи, и вот, танки. В телевизоре без перерыва — хроника БиБиСи с танковыми колоннами, идущими по Праге. Сейчас, 23 года спустя после войны. Эта кадры врезались мне в сердце и не отпускали меня.

Но прошло два месяца, боль утихла. Как-то надо жить дальше. Я возвращаюсь в прошлое…

*****

В самом начале 1935 года я поняла что снова беременна. Первый месяц-полтора прошли тяжело, я не могла уделять Габи столько времени, сколько хотелось бы, и мы решили нанять помощницу. Оливия — так ее звали — была смешливая, очаровательно-рыжая ирландская девушка. Она была умна и сообразительна. Правда, иногда с ней приключались страстные вспышки влюбленности, но это быстро проходило. Она прожила с нами до лета 1938-ого. В марте 1935 года из Ленинграда пришла новость об аресте и высылке в Уфу Исая, мамы и Нины. Постепенно, не сразу, до меня дошел ужас ситуации. “Я их больше не увижу”, — крутилось у меня в голове. “Никогда…”

Думаю, что в то время я действовала иррационально. Беременность, ссылка родителей, заканчивающийся контракт Руди в Манчестере — все это перемешалось, переплелось и упало на меня, мозг перешел в странный режим. Провалы перемежались бурной активностью. В один из таких моментов, я решила, что нам нужно переехать в другой дом. “Как же я привезу ребенка в такой холод?”

Почему-то, Руди согласился со мной, не думая о том, что через полгода нас уже в Манчестере не будет. А может быть, он и думал, но не хотел со мной спорить. Мы нашли подходящий дом с садом в хорошем районе, месячная плата была разумной. Дом нуждался в покраске.
Я сама покрасила комнаты и кухню. Помню, что кухня получилась оранжевой и радовала глаз.

Тем временем, прошел почти год с того момента, как Капица покинул Мондовскую лабораторию, оставив ее на попечение Резерфорда.
Как он тогда считал, ненадолго. Когда Резерфорд понял, что Капица из Москвы не вернется, он принял тяжелое решение. Формально, он взял на себя руководство лабораторией магнетизма ин низких температур, назначив Кокрофта своим заместителем. Кокрофт занимался всеми практическими вопросами. В то время Мордовская лаборатория, построенная Резерфордом специально для Капицы, была лучшей в мире по этой тематике. Резерфорд же добился разрешения разделить зарплату Капицы на две части, и на эти деньги нанять в лабораторию двух молодых физиков: одного теоретика и одного экспериментатора.

Так случилось чудо — Руди пригласили в Кембридж. Когда Руди сказал мне об этом вечером, лицо его сияло. Я обняла его, поцеловала и прошептала: “никогда в тебе не сомневалась, Руди”. Кембридж был центром физического мира Англии, местом куда стекались сильнейшие. Хотя контракт был двухлетним, зарплата была настоящая, вдвое больше чем в Манчестере. В конце июня назначение было одобрено Королевским обществом, и мы начали потихоньку собираться. На семейное совете было решено, что рожать я буду в Манчестере, но дом в Кембридже нужно подобрать заранее. С этим заданием Руди туда и отправился. Ему удалось снять небольшой одноэтажный дом на окраине, по адресу 2 Long Road, но поскольку Кембридж — небольшой город, удаленность от центра не вызывала никаких проблем. Мы прожили в этом доме два счастливых года, а потом его снял Давид Шенберг, ученик Капицы. Позднее он купил его. Посколько Давид стал нашим другом на долгие годы, после войны, когда он уже возглавил Мондовскую лабораторию, мы часто бывали у него в гостях, и глядя на знакомые стены всегда вспоминали: “А помнишь, Руди, вот тут Габи чуть не вывалилась из окна…”

Восьмого сентября 1935 года родился наш малыш Рони, (вообще-то, Рональд, но и мы, и все остальные, всегда звали его Рони). В середине октября мы переехали в Кембридж.

*****

Сегодня мне хочется отдохнуть от моего жизнеописания. Просто нет настроения. Но у меня выдался свободный час, я уже села за письменный стол, поэтому расскажу-ка я о Давиде Шенберге подробнее. Родом Давид был из русско-еврейской семьи. Он был четвертым из пяти детей Исаака и Эстер Шенбергов. Исаак с семьей приехал в Лондон из Петербурга в июле 1914 года для работы над диссертацией по математике. Исходно он предполагал, что будет содержать семью и платить за обучение из своих сбережений в России. Однако 28 июля 1914 началась Первая мировая война, и сбережения в России оказались недоступными. Ему пришлось оставить учебу и искать работу. Так он оказался в лондонской компании Маркони. Английское телевещание, которое вышло в эфир примерно в то время, котороя я сейчас описываю, было его детищем. За это, 30 лет спустя, в 1962 году, Исаак был возведен в рыцарское достоинство королевой Елизаветой. Его следовало называть Сэр Исаак, так же как и Ньютона.

Исаак и Эстер были религиозными (в отличие от нас) и ходили в Лондонскую синагогу. На Rosh Hashanah и пасху вся большая семья собиралась у них за столом. В семье Исаака Шенберга говорили по-русски. Давид тоже говорил по-русски, но постепенно стал его забывать. Когда мы познакомились, он попросил меня, чтобы я с ним говорила только по-русски.

Девид был типичным еврейским вундеркиндом. Когда он окончил Кембриджский университет в 1932 году, ему только исполнилось 21. Капица, у которого был нюх на талантливых людей, сразу же взял его в аспиранты.

Сейчас не помню, встречал ли Руди Шенберга в 1933 году. Думаю, что если и встречал, то вряд ли обратил на него внимание. Но когда мы приехали в Кембридж во второй раз, теперь уже на два года, знакомство было неизбежно. После того, как Капицу не выпустили из Москвы, Давид остался без научного руководителя. Для научных обсуждений он заглядывал по очереди ко всем профессорам Мондовской лаборатории. В один прекрасный день заглянул он и в кабинет Руди. Выяснилось, что у них много общих научных интересов.

Давид был последним западным физиком, вернувшимся из СССР после начала Большого террора. Именно он привез горькую весть об аресте Ландау. У меня на столе лежит небольшая заметка, написанная Давидом “для памяти”. Думаю, что будет лучше если я просто процитирую несколько абзацев.

“Я интересовался Советской Россией — будучи русским мне хотелось найти там свои корни, Когда я приехал в Москву в 1936 году Капица предложил мне поработать у него. В это время Институт физпроблем только строился. Оборудование устанавливали его (Капицы) бывшие техники из Мондовской лаборатории. Кембриджский университет получил большую сумму за это оборудование. Оно все равно было им не нужно, поскольку сильные магнитные поля в то время мало кого интересовали. Эксперименты Капицы в Москве на этом оборудовании в итоге привели всего к одной-единственной публикации. Оборудование показывали начальству, но на нем не работали.

В сентябре 1937 года я поехал в Москву. Я говорил по-русски, поскольку родился в России и вырос в русскоязычной семье. Мне это сильно помогло. Мне повезло еще и в том, что для своего проекта я выбрал эксперимент, осуществить который было довольно просто за относительно короткое время. И при этом он был интересен, причем не только мне. Лаборатория Капицы была прекрасно оборудована. У него было все самое лучшее, что можно было найти в России. Поэтому мне удалось довести измерения до конца всего за семь недель. После того, как данные были получены мне пришла в голову идея обсудить их с Ландау.

Я был знаком с ним по моему предыдущему визиту. Я показал ему результаты измерений, и тут он — примерно как фокусник вынимает кролика из шляпы — на клочке бумаги написал формулу и сказал: “А ну-ка проверьте, как она описывает ваши данные!” До этого существовала только довольно сложная и неявная формула Рудольфа Пайерлса. Формула Ландау была аналитической, допускала прямое сравнение с экспериментом и показывала какие из параметров наиболее важны для измерений.

В течение следующих шести месяцев мне удалось провести полное исследование того, что позднее стали называть электронной структурой висмута. Это был своего рода прорывный эксперимент. Таким образом благодаря Ландау эта поездка в Москву оказалась очень плодотворной и существенно повлияла на мою дальнейшую работу.

Я думал, что осталось завершить пустяковое дело — написать отчет об этой работе и отправить его в печать — и можно переходить к другой задаче из области сверхпроводимости. И тут возникла непредвиденная проблема. В апреле 1938 года арестовали Ландау. Это произошло в пике сталинских чисток, когда всех людей с острым языком, таких как Ландау, косили подчистую. Он наделал себе много врагов, обзывая всех дураками.

Я написал статью. Написал ее по-английски, но мне пришлось перевести ее на русский, поскольку в то время существовало правило, что публикации на западе должна была предшествовать публикация в советском журнале. Я хотел попросить Капицу представить мою статью в Труды Королевского общества, поскольку он был его членом, и одновременно послать ее в русский журнал. Беда была в том, что в своей статье я горячо благодарил Ландау за сообщение о его теоретических выводах, которые сделали мою экспериментальную работу столь ценной. Заместитель Капицы позвонил мне и потребовал выкинуть все упоминания о Ландау. “Как вы смеете благодарить врага народа?!”

Я пошел к Капице. Он что-то мямлил. Не говоря ничего напрямую, дал мне понять, скорее жестами, чем словами, что когда я вернусь в Англию, я могу вставлять в свою статью все, что угодно, но в Москве…

Тут в дверь постучал заместитель, и Капица громким твердым голосом закончил разговор: “Ну, вы поняли, Шенберг! Всю эту часть о Ландау вы вычеркиваете, немедленно.”

Формула, полученная Ландау, очень часто цитируется. Но дать ссылку на соответствующую статью Ландау невозможно, поскольку ее просто не существует! Поэтому цитируют меня — мою заметку в Трудах Королевского общества на английском языке, в которой я добавил приложение, описывающее теорию Ландау. Когда я вернулся домой в сентябре 1938 года, сразу же связался с Пайерлсом. Рассказал все, что произошло в Москве и чему был свидетелем — об аресте Дау и еще двух физиков вместе с ним. Эта новость плохо подействовала на Рудольфа хотя, как мне показалось, оне не был особенно удивлен. Его жена Женя совсем расстроилась. Я пересказал Рудольфу наши беседы с Ландау, и попросил его помочь мне восстановить вывод формулы, написанной Ландау. Это заняло какое-то время. Еще больше ушло на обсуждения деликатного вопроса, как опубликовать формулу Ландау, чтобы не повредить ему. Мне хотелось, чтобы его авторство было видно совершенно четко. Рудольф настоял на том, чтобы из текста невозможно было понять, по какой именно причине Ландау не смог сам опубликовать свою работу. Приложение в конце статьи казалось самым разумным вариантом.

Статья вышла в журнале в начале 1939-го. ”


*****

В Кембридже все ездили на велосипеде. Автобусы ходили редко и не везде. Но я не умела. У нас в семье велосипеда не было ни когда я была девочкой в Петербурге, ни позже в Ленинграде, и никто меня не научил. Теперь за меня взялся Руди. Он уже однажды пытался научить меня этому в Манчестере, но тогда ничего не вышло. Руди казалось, что в Кембридже, где все — велосипедисты, обучение пойдет легче. Дирак заявил, что любого человека можно научить ездить на велосипеде и предложил свою помощь. В один прекрасный день велосипед был куплен, он посадил меня в свою новую машину у мы поехали на пустынное ровное место. Руди ехал за нами на велосипеде, держась одной рукой за руль своего, а другой рукой толкая мой. Им удалось научить меня начинать движение и останавливаться. Но как только в поле моего зрения попадала машина, на меня находил ступор — меня неудержимо тащило в эту сторону. Урок закончился тем, что проезжая по дороге мимо новенького с иголочки автомобиля Дирака, я сама того не желая вывернула руль, съехала с дороги и на полной скорости направилась к авто. К счастью, я упала за полметра не доезжая до автомобиля. Дирак признал свое поражение, и Руди оставил свои попытки. Я чувствовала себя неловко, но ничего не могла сделать.

Руди много работал, но это не мешало нам заводить новых друзей. Один из них, Марк Олифант, родился в Австралии. Резерфорд, который сам приехал из Новой Зеландии, явно выделял его. Эта дружба в каком-то смысле сыграла определяющую роль в нашей жизни. Но об этом чуть позднее. Сблизились мы и с Джоном Кокрофтом, который не только практически управлял Мондовской лабораторией, но и одновременно руководил строительством высоковольтной лаборатории с одним из первых циклотронов в мире. Кроме того, он был казначеем колледжа святого Иоанна. Колледж был в стадии ремонта, Старые кирпичи в некоторых стенах требовали замены Заплатки из новой заводской кладки выглядели ужасно. Кокрофт ездил по деревням и скупал старые стена на фермах. Их разбирали по кирпичику и перевозили в Кембридж. Кокрофт был знаменит своими лаконичными письмами, которые зачастую состояли из одного предложения. Иногда нас приглашали на ужин в колледж святого Иоанна. Только там и можно было увидеть Джона в расслабленном состоянии. Именно он как-то сказал Руди, что ему (Руди) следует взят пару аспирантов. Он попробовал, и процесс обучения и взаимодействия с совсем молодыми людьми ему очень понравился. После войны это стало его страстью. В конце войны или сразу после ее окончание Джон Кокрофт был возведен в рыцарское достоинство за заслуги в атомном проекте. Мы были ужасно рады за него.

*****

Подошел к концу 1936 год. Контракт Руди истекал в октябре 1937-го. Однако за несколько месяцев до октября, ему предложили новую работу, причем на этот раз постоянную. Произошло это так. В 1936 году Марка Олифанта назначили заведующем кафедрой физики в университете Бирмингема. Он должен был закончить дела в Кембридже и поэтому договорился, что переедет в Бирмингем в октябре 1937-го. Весной Марк подошел к Руди и спросил: “Что бы вы сказали, если бы я попробовал организовать для вас кафедру теоретической физике в Бирмингеме?”

Почти во всех английских университетах теоретическая физика не считалась за отдельную науку. Теоретической физикой занимались некоторые энтузиасты на факультетах прикладной математики, но по сути дела это была математическая физика, лишь косвенно связанная с экспериментами по квантовым явлениям, которые собственно и определили лицо тогдашней “новой” физики. Теоретическая физика связанная с экспериментом — это была мечта Руди. Разумеется, он согласился.

Марк предложить Руди съездить в Бирмингем, чтобы убедить начальство университета в необходимости такой кафедры. Я пришла в ужас поскольку у Руди не было ни одного приличного костюма. Он как раз слег с простудой, и не мог пойти в магазин. Я пошла сама. Прикинула размер на глазок. К счастью мой глаз оказался верным, костюм сидел на нем как влитой. Не знаю, респектабельный ли Руди, или что-то другое, сказалось на решении — оно оказалось положительным.

Конкурс был объявлен в газете, помимо Руди было еще два кандидата, и в объявленный день всех пригласили на интервью. Господи, как я волновалась. Он был последним по списку (список был в алфавитном порядке). Когда он вернулся домой, я обняла его.

— Женечка, не все в интервью прошло гладко… — и после паузы — но они выбрали меня!

Я закричала ура, прибежала Габи, я подхватила ее на руки, и мы стали танцевать.

Итак, мой муж стал профессором, одним из самых молодых в Англии, ему только что исполнилось 30. Профессору университета Бирмингема полагалась неслыханная для нас зарплата вдвое превышавшая его кембриджскую зарплату. На радостях, на следующий день мы отправились покупать автомобиль. Пусть подержанный, но наш. Мы купили его за 25 фунтов.

Руди выучился водить первым, а потом стал учить меня. Говорят, что самая серьезная проверка брачных уз происходит во время процесса обучения вождению (если муж учит жену или наоборот). Так вот, эту проверку мы прошли блестяще.

Потом мы поехали в Бирмингем вдвоем, чтобы присмотреть жилье. Подходящий для нас дом нашелся в хорошем районе и недалеко от университета. Мы сняли его сразу на 5 лет. До начала учебного года оставалось еще два месяца. В планах у нас было немного отдохнуть у море, а потом съездить В Ленинград и Москву. Родители были в ссылке в Уфе, нас бы туда не пустили, но Нина в это время жила в Ленинграде. Как я по ней соскучилась… Весной Руди получил приглашение на конференцию по ядерной физике в Москве, и ему обещали оформить визу.

Однажды вечером Руди пришел мрачный и показал мне записку. Она была без даты и без подписи, и гласила.

До меня дошли слухи, что Евгения Николаевна собирается с вами на конференцию в Москву. Пожалуйста, не надо этого делать — ее приезд навредит ее родственникам и друзьям, да и ей самой небезопасен.

Руди не сказал, как эта записка попала к нему и кто ее написал. Мне показалось, что я узнаю почерк Якова Ильича Френкеля, но не уверена. Я села, на несколько минут в комнате повисла тягучая тишина.

— Женя, тебе лучше не ехать. А я решил, что поеду ни смотря ни на что.

Мы с Руди обсудили, что с ним может случиться. И решили рискнуть. Руди отправился в Копенгаген, где провел неделю с Бором, затем на пароме в Стокгольм, оттуда в Хельсинки и на поезде в Ленинград. Мы специально выбрали путь через Ленинград, надеясь, что Нина сможет прийти на вокзал. Действительно, Руди с ней встретился на платформе, и Нина успела немного рассказать ему о себе и родителях. Все новости были неутешительны.

Когда Руди вернулся в Кембридж, он рассказал мне об увиденном.

— Хорошо, что ты не поехала, Женя. Атмосфера в Москве напряженная. Людей забирают по ночам без видимых причин. Ходят слухи, что берут по алфавиту. Ландау перебрался из Харькова в Москву. Когда мы с ним остались вдвоем в парке, он, оглянувшись по сторонам и убедившись, что поблизости никого нет, сказал, что очень обеспокоен событиями. Участники конференции были видимо напряжены, и вне стен конференц-зала не общались с нами. Вообще. Впрочем, доклады прошли по расписанию, хотя такого возбуждения как раньше новости физики на этот раз не возбуждали.

Через несколько дней мы загрузили машину и отправились в Бирмингем. Дети остались еще на несколько дней в Кембридже. По дороге наша старушка сломалась. Поэтому въезд в Бирмингем вовсе не выглядел триумфальным.

Воскресный калейдоскоп




Иногда в конце декабря я пишу новогодние послание друзьям и близким. В этом году я ограничился кратким поздравлением, отправленным 1-го января.

Вчера в силу разных обстоятельств я не успел поздравить с наступающим новым годом. Сейчас, когда он уже наступил, что я могу вам пожелать?

Прежде всего здоровья. Самый лучший результат прошедшего года — это то, что мы еще здесь, дома, в этом мире, который не всегда уютен, но это можно поправить. В прошлом году я очень остро осознал, что самое главное — семья, дети. Ничто не может быть важнее. Разумеется, это банальность, но помня об этом, легко избавиться от ненужной суеты и обрести душевное спокойствие. Душевного спокойствия в новом году. Интересных занятий. Радостей и удачи. Спасибо за вашу теплоту и понимание. Посылаю вам яблоко мудрости. Оно голубое.




Подводить итоги года не хотелось. Прошла неделя, и я решил все-таки кое-что написать для себя (если доведется читать этот журнал в будущем). В основном, истекший год был рутинным. Напечатал 6 статей в научных журналах (из которых две мне самому нравятся и, кажется, вполне хороши), закончил работу над моим курсом лекций, собрал их в учебник и отправил в издательство, закончил полу-популярную книгу про Пайерлсов (на английском) и тоже отправил в издательство. Сейчас перерабатываю английский вариант в более популярный (для более широкой аудитории) на русском с целью, если получится, напечатать его в России. В общем, я же говорю, рутина. Хотя, надо признаться, что над Пайерлсами я работал и работаю с увлечением, но не успел закончить русский вариант в истекшем году….

Несколько не совсем обычных событий. В истекшем году меня избрали в Американскую национальную академию наук. Хотя ни мне ни моей работе это ничего не добавляет, и никак не меняет, все-таки какое-то признание. Лет 10 назад я бы, пожалуй, радовался.
2) Впервые за 5-6 лет мне попался хороший аспирант, с которым приятно работать.
3) Мне заказали статью “Размышления о школьном образовании по физике в Америке”. Для педагогического журнала.

Ну и порадовался за внуков/внучек!

Мое поколение физиков-теоретиков сходит со сцены. Из тех, кто осел в Европе, почти все вышли на пенсию, а остальные готовятся к этому грустному событию в 2019 или следующем году. В Америке, кое-кто еще остался — но, “где моя младая страсть?”

Два а то и три следующих поколения — лучшие — были полностью затянуты в теорию струн и отдали ей все свои силы и талант. И вот сейчас разразился кризис: теория струн, хотя и дала некоторые полезные результаты, по сути не выполнила ни одного из завораживающих обещаний. Бумммм, и все… Осталась струнная математика, но это уже математика, а не физика. В том же кризисном загоне оказалась и феноменология. Новых идей нет, пережевывать старые в сотый раз, никому не интересно. Господи, как бы заглянуть в “конец учебника”?

Вот любопытная книга про современное состояние теории струн. Называется “Потерянная в математике”.
Lost in Math: How Beauty Leads Physics Astray
by Sabine Hossenfelder

https://www.amazon.com/Lost-Math-Beauty-Physics-Astray/dp/0465094252/ref=sr_1_1?s=books&ie=UTF8&qid=1546885985&sr=1-1&keywords=Sabine+Hossenfelder

Впрочем, сейчас (в последние несколько лет) наметилось течение в сторону от теории струн и появляются отдельные молодые теоретики, с которыми мне и интересно и и полезно общаться.

В мире много хороших добрых людей. Как мне кажется, именно на их долю выпадают большинство неприятностей, посылаемых мирозданием. А злые, бездумные, агрессивные, аморальные люди, напичканные суевериями и пропагандой, которых — увы — большинство, бессовестно живут и получают пряники в подарок. Может ли мироздание быть более справедливым? Или в этом театре таких пьес не дают?

В школе я учился с одной девочкой, Беллой Гречаник. Точнее, она училась в классе А, который всегда считался более аристократическим, а я — в классе Б, более плебейском. Почему возникло такое разделение, я уже и не помню. Посли окончания школы нас разметало в разные стороны света. Белла вышла замуж и уехала в Израиль. Я никогда с ней больше не встречался. Ее сын и брат стали известными художниками и живут в Москве.

Белла Гречаник



И вот, год назад или около того мы “нашлись” в фейсбуке. Еще 30 лет назад такое было бы невозможно — жизнь разводила людей навсегда. Вот радость! Мы переписываемся. Вдруг, Белла захотела подарить мне картину своего брата, Александра Гречаника. Я был очень тронут, очень. Хочу показать эту картину всем.



А вот еще одна его работа — “Хворост для домашнего очага”



Ну и наконец, в скобках, последнее событие истекшего года. Разгребая от снега дорожку из гаража, на спуске поскользнулся и изо всех сил трахнулся спиной о лед. Это уже второй случай такого рода в моей жизни. И второй раз бог чудесном образом спас меня от сломанного позвоночника. Значит ли это, что он бережет меня для иной цели? Ну, мелкие повреждения ребер не в счет…

Вот такой получился калейдоскоп…

Рукопись, которой не было. 13

Рукопись, которой не было. 13.

Рукопись, которой не было. 13.
(Предыдущий фрагмент см.https://traveller2.livejournal.com/518403.html)

Фрагмент третьей главы: Манчестер

М. Шифман


Сольвеевский конгрее в Брюсселе в 1933. Рудольф Пайерлс стоит слева от Лиз Майтнер, которая сидит за столом (вторая справа).



В 1933 году Манчестер вряд ли можно было назвать привлекательным городом. Дома,построенные в основном в викторианскую эпоху, выглядели облезлыми, почерневшими от сажи. Там и тут попадались просто трущобы. В новой части города, где мы поселились, было несколько лучше. Но и тут жилые дома были построены без всякого вкуса. Единственное, что радовало глаз — новая городская библиотека. К тому же, чертовы туманы! Они были такими густыми, что переходя широкую дорогу, я теряла ориентацию и зачастую, дойдя до середины, шла вдоль дороги, а не поперек. Некоторые, даже “кончали” переход на том же тротуаре, с которого начинали, а не на противоположном. Такой туман мог стоять и два дня и три… Частично, он просачивался даже в дом. Из-за этого в доме было холодно. Ну, не только из-за этого. Отопление было из рук вон плохим. В комнатах были камины, топившиеся газом. Возле них было тепло, но стоило отойти на три метра…

Ганс Бете поселился вместе с нами. Это помогло нам с арендной платой. Поскольку денег на машину пока не было, и Ганс и Руди купили подержанные велосипеды и на них гоняли в университет — 6 миль туда и шесть обратно. Университет располагался в викторианском здании в довольно бедном районе недалеко от центра. Друзья — мы встретили старых и нашли много новых — своим теплым приемом более чем компенсировали промозглость манчестерской осени и зимы.

Вскоре после нашего переезда Руди пригласили на Сольвеевский конгресс в Брюссель. Эта была большая честь. Обычно на эти конгрессы приглашали только великих — уровня Эйнштейна, Бора, Гейзенберга, Шредингера, Чадвика. В 1933 году было решено пригласить несколько молодых людей. В список попали Гамов и Руди. Организаторы конгресса располагали большими финансовыми возможностями, и обычно оплачивали все расходы не только докладчиков но и их жен. Руди очень хотел, чтобы я поехала с ним. “Женечка, в конце будет прием у бельгийского короля! Вряд ли мы еще когда-нибудь попадем на такое мероприятие…”

Но что делать с двухмесячной Габи? В общем, я уговорила его ехать одного. Как только Руди уехал, заболел Ганс. Он слег с высокой температурой. Так что мне пришлось приглядывать не только за Габи но и за Бете. Положение усугублялось тем, что я не знала заразен ли Ганс, и поэтому следила за тем, чтобы они оставались в разных частях дома. Когда Руди вернулся, я едва стояла на ногах.

“Все, — сказал Руди, — теперь твоя очередь отдыхать, а я остаюсь с Габи.” С этими словами он вручил мне билеты на поезд в Уэльс и квитанцию за отель. Хотя я и опасалась, что Руди не справится с Габи, но все же поехала. Два дня, которые я там провела, были просто сказочны. Fabelhaft! Я долго ходила вдоль моря, по вечерам слушала шум прибоя из окна и беседовала с хозяином о русской литературе. Вернулась освеженной и бодрой. С Габи ничего не случилось — Руди прекрасно с ней управился.

Иногда я получала письма от мамы и Нины из Ленинграда. Мама писала о том, как она скучает и как ей хочется взглянуть на внучку. Нинины письма были более деловыми.

Жененок, пошли пожалуйста в Баку, 2-ая Слободская, 47, кв. 5, Леночке 3 фунта. Это раз, и два, узнай — можно ли в английские медицинские и биологические журналы посылать статьи на немецком языке, с тем чтобы их либо печатали по-немецки, либо переводили за счёт редакции или может быть за счёт гонорара, если английские журналы платят. Эти сведения я думаю тебе легко даст Рудин приятель-биолог. Узнай, деточка, поскорей, а то у Максика готов труд по патологии, и он не знает куда его девать и расстраивается (здесь переводить на английский очень дорого, а он нам очень помог во время Настиной [домработница Канегиссеров] болезни, вот за него и хлопочу.

Мы получили Гаврюшкины карточки [т.е. фотографии Габи]. Это прекрасная солидная девушка, мы ею очень довольные, но зачем ты ей сделала нос á la Павел 1-ый?

Целую всех крепко. Нина

PS. Аббат — очаровательная шляпа. Он мне дал твоё письмо, и там действительно нет ничего кроме лёгкого подлизывания после продолжительного неписания.


Collapse )

Всех моих любезных читателей – с Новым годом. Радости и здоровья! 🌹

Рукопись, которой не было. 12.

Рукопись, которой не было. 12.
(Предыдущий фрагмент см. https://traveller2.livejournal.com/518140.html )

Евгения Каннегисер — леди Пайерлс

Фрагмент третьей главы: Кембридж 1933

М. Шифман

Петр Капица с женой Анной (урожденная Крылова)




В начале апреля 1933 года мы покинули Рим и отправились в Англию. Как всегда, заехали в Берлин. Гитлер уже канцлер Германии. “Арийцы высшая раса” — уже официальный лозунг. Дахау уже открыт. Руди снова пытается уговорить родителей уехать из Германии, и снова безуспешно.

В Англии я еще никогда не была. Отличия от континентальной Европы, к которой я уже начала привыкать, поразили меня сразу же. Холодные спальни в пансионах, игрушечные железнодорожные вагоны, двери которых открываются только снаружи, дороги шириной в один автомобиль, движущийся слева, а не справа, бесконечные зеленые изгороди, фунты вместо килограммов и мили вместо километров. Традиция превыше всего.

О еде и говорить нечего. Плачевная еда без вкуса и запаха. Думаю, это связано с пуританской идеей, что еда — это нечто материальное, недостойное того, чтобы ею интересоваться. Хотя, если готовить самому из прекрасных продуктов, которые можно найти в магазинах, можно добиться любого результата. В Англии Руди полюбил стряпню, это стало его хобби на долгие годы. От меня он научился русской кухне. Вот уж я радовалась!

Одним из немногих теоретиков в Кембридже, который собственно и пригласил Руди, был Ральф Фаулер, который занимался в основном астрофизикой. В любой задаче его интересовала в основном математическая сторона. Как-то Руди заметил:

— Вряд ли я смогу сотрудничать с Фаулером, у меня совсем другие интересы. Впрочем, кое-что полезное я от него узнал. “Даже если вы считаете своего оппонента полным идиотом, а его работу грубо ошибочной, в вашей ответной статье вы не можете написать ‘полный идиот’. Вы должны дать это понять читателю иносказательно. Этот элемент нашей работы я бы назвал искусством.”

Разумеется, мы познакомились с Резерфордом. Иногда он устраивал приемы у себя дома. На них приглашались все его сотрудники с женами. Он любил рассказывать истории из своей жизни. Однажды он вспомнил, как король Георг V и королева Мария посетили Кембридж по случаю открытия новой библиотеки. Король задал библиотекарю какой-то глупый вопрос, но прежде чем тот успел ответить, королева кольнула его (короля) в бок кончиком зонтика и довольно громка сказала: “Георг! Не глупи!”

Collapse )

Рукопись, которой не было. 7.

(предыдущий пост см. https://traveller2.livejournal.com/516616.html )

Продолжение четвертой главы. Думаю, что на этом я сделаю перерыв до каникул.


Новые люди

Георг Плачек с женой Эльс (бывшая Эльс фон Халбан), Монреаль, 1943



Рукопись, которой не было
Евгения Каннегисер — леди Пайерлс

М. Шифман



Руди вернулся из-за океана в конце апреля. “Очень скучал по тебе. Привез новые идеи, как по физике, так и в организационных делах,” — первое что он произнес, обнимая меня у входа. В мае началось контрнаступление Красной армии на харьковском направлении, которое быстро превратилось в катастрофу. Британские газеты сообщали о потерях (убитыми и попавшими в плен) до четверти миллиона человек. Этот разгром открыл немцам дорогу на Волгу. А мы так наделись на противоположный исход…

Группа, занимавшаяся “сплавами для труб” неуклонно росла. Я знакомилась со всеми ее участниками. Я уже упоминала Клауса Фукса. Мы предложили ему одну из комнат в нашем доме за символическую плату. Каждый месяц он отдавал мне свои талоны на еду и одежду, и я покупала ему, все, что он просил. Поскольку наших талонов хватало на обогрев только двух комнат, понадобилась отдельная печурка в его комнату. На поиски печурки с минимальным потреблением угля отправился Руди. А я вспомнила мое детство и “буржуйки” в петроградских квартирах. Их делали умельцы, и они были очень хороши. Клаус Фукс стал почти что членом семьи. Но о нем позже.

Друзья или коллеги Руди, приезжавшие в Бирмингем, останавливались у нас. Постепенно это переросло в традицию. После войны, когда мы вернулись из Лос Аламоса, в нашем доме всегда квартировали один-два Рудиных аспиранта или ассистента.

В один прекрасный день в нашем доме появился Борис Дависон, которого Руди пригласил на интервью. Борис окончил ЛГУ, математический факультет. Он был мой ровесник; я видела его пару раз в университетской библиотеке, кажется в 1929, но в Ленинграде мы не были знакомы. Его дед, английский инженер, еще до революции приехал в Россию, сохранив британское гражданство. По какой-то странной причине чистки не коснулись Бориса, однако в 1938 году его вызвали в НКВД и предложили сдать британский паспорт. Он отказался, его выслали.

Дависон был низкого роста, в помятой одежде, робко озирался по сторонам. Он был очень вежлив и говорил по-русски лучше чем по-английски. Для проверки его способностей Руди предложил ему решить интегральное уравнение и прислать ответ через неделю. Письмо от Дависона пришло на следующий день. Оно содержало подробное решение уравнения и приписку: “Дорогой профессор Пайерлс! Хотя я и не знаю точно, над чем вы работаете, но я заранее согласен на любое предложение.”

Не прошло и двух месяцев как Руди убедился в способностях Бориса и глубине его математической подготовки. Как всегда по вечерам, обсуждая со мной дневные дела, Руди коснулся Дависона.

— Знаешь почему на нем такая убогая одежда? После приезда из СССР он провел пол-года или год в туберкулёзном санатории. Когда подошло время выписки, одежду, в которой он приехал, найти не смогли, и ему собрали с миру по нитке. Я пришел к выводу, что зарплата, которую мы ему предложили, но соответсвует его квалификации, и предложил ему повысить ее хотя бы на 30%. И ты знаешь, что он ответил? “Профессор Пайерлс, я как раз собирался предложить вам понизить мою зарплату, потому что, мне кажется, мой вклад в общую работу не стоит того, что вы мне платите.” Женечка, помоги мне переубедить его.

Общими усилиями мы убедили Дависона согласиться на повышение зарплаты, в связи с чем я решила купить ему новую одежду. Проблема была не только в деньгах. Одежда, как и еда, продавалась по талонам. Тех талонов, что у него скопилось, не хватало на полную смену гардероба. Так что пришлось одолжить ему наши талоны. “Теперь значительно лучше,” — решила я, критически оглядев Дависона после похода в магазин.

То, что было вполне приемлемо для Англии военного времени, вызвало недоуменные взгляды коллег по Монреальской лаборатории, куда он вскоре перебрался. Про него сложили анекдот, что по дороге через Атлантический океан его пароход торпедировали немцы. Борис спасся, проплыв весь оставшийся путь кролем в одежде.

Три года спустя мы снова встретились с Борисом в Лос Аламосе.

К этому времени научный персонал “Сплавов для труб” вырос до 30 человек. Люди работали по 60 часов в неделю и больше. “Нельзя допустить, чтобы европейская цивилизация была отброшена на тысячу лет назад,” — так или примерно так думал каждый. У некоторых были личные мотивы ненавидеть Гитлера — их близкие погибли в лагерях смерти. Но мысль о крахе цивилизации, неизбежной в случае победы Третьего Рейха, все же была главной. Это была одна большая семья.

Впрочем, как в каждой большой семье, не обходилось без ссор. Все началось с того, что осенью пошли слухи о переводе группы фон Халбана из Кембриджа в Америку. Фон Халбан занимался медленными нейтронами, так же как и Ферми в Чикаго, и ему хотелось работать поближе к Ферми и к американским ресурсам, несравненно более богатым, чем те, которыми располагал Кембридж. Этот план ему удалось осуществить лишь частично. Вы спросите меня почему. Лучший ответ на этот вопрос дал Руди в одной из заметок, опубликованной уже после смерти Ганса.

Collapse )

Рукопись, которой не было. 4.

Рукопись, которой не было. 4.

(см. https://traveller2.livejournal.com/515677.html )

Продолжение четвертой главы.

Фредерик Жолио-Кюри, Ганс фон Халбан и Лев Коварский, Париж, 1939



Рукопись, которой не было
Евгения Каннегисер — леди Пайерлс


М. Шифман

Зима 1940-41


Ближе к рождеству интенсивность немецких рейдов снизилась, в наше отделение поступало меньше раненных, чем прежде, и у меня появилось свободное время. Руди довольно часто ездил в Кембридж. Иногда он брал меня с собой. Поезда редко ходили по расписанию, задержки были весьма длительными. Поэтому Руди увеличили норму талонов на бензин, чтобы по всем делам, связанным с MAUD, он мог путешествовать на машине. Одна из таких поездок мне особенно запомнилась. Дороги были заснеженными, кое-где даже обледенелыми. Сначала все шло хорошо, участок дороги от Бирмингема был посыпан песком. Мы успели обсудить с Руди, все, что случилось с нами за последние дни. Он рассказал мне о своей работе, я ему о своей. Когда я упомянула, что раненных стало гораздо меньше, Руди глубоко задумался. Через несколько минут я спросила “О чем ты думаешь?” “Знаешь, — сказал Руди, — мне кажется, что я понял в чем дело. По-видимому, Гитлер отказался от немедленного вторжения в Британию и сосредоточился на чем-то другом. И я даже подозреваю, на чем. Он готовится к вторжению в Советский Союз.”

— Руди, этого не может быть. Ведь всего полгода назад они заключили пакт о ненападении. Сталин — союзник Гитлера.

— Думается мне, Женя, что у Гитлера не может быть союзников, это противоречит его идее о мировом господстве. Врéменные попутчики — да, но не более, чем попутчики и только на отдельных этапах. Но как только он сочтет их бесполезными, немедленно от них избавится. Делить мировое господство со Сталиным или с кем-либо еще — это не его видение будущего.”

Хотя мы были женаты уже 9 лет, и мне казалось, что я знаю каждую его черточку, Руди не переставал изумлять меня неожиданными поворотами мысли или нестандартными логическими цепочками. Он никогда не был полностью однозначно предсказуем. Наверное поэтому наш брак такой счастливый.

Тем временем мы проехали Ковентри, песок на снегу кончился, дорога пошла вниз. Наша машина заскользила, перестала слушаться руля и педалей и на довольно большой скорости врезалась в солидное деревянное ограждение перед поворотом, пробив его насквозь. Все произошло так быстро, что мы не успели толком осознать происшедшее и еще минутку сидели без движения прислушиваясь к ощущениям в теле, “а целы ли у меня ноги?…а руки?”

К счастью для нас ничего серьезного не произошло. Мы отделались легким испугом, в машине, не считая косметических повреждений, вышло из строя только одно шаровое крепление. “Ничего, — сказал Руди, — эти машины производят поблизости на заводе Rooters, мы позвоним туда, они приедут и все сделают.” Но когда мы туда дозвонились, нам сказали, что отдел запчастей полностью разбомблен. В гаражах Ковентри нужной части не нашлось. Пришлось бросить машину и добираться до Кембриджа на поезде.

Утром следующего дня Руди первым делом побежал в Кавендишскую лабораторию, где его ждал Ганс фон Халбан. Здесь я пожалуй отвлекусь, чтобы сказать несколько слов о Гансе. Да не обманет вас аристократическая приставка “фон”. Предки Ганса происходили из еврейской семьи в Кракове. Его дед по фамилии Блюменшток перебрался в Вену, и где и дослужился до солидного поста в австро-венгерской иерархии. За это император Франц Иосеф I пожаловал ему дворянское достоинство и фамилию фон Халбан. Такое нередко случалось в Австро-Венгрии. Вспомним, хотя бы Джона фон Неймана. Отец Ганса был профессором химии.

До войны Ганс работал в Париже в лаборатории Жолио-Кюри, которая занималась медленными нейтронами и цепной реакцией в уране.
8 июня Жолио сообщили о предстоящей капитуляции. В его лаборатории хранилось 185 кг тяжелый воды — на то время весь ее мировой запас — наработанный единственной в мире фабрикой, производящей тяжелую воду в Норвегии. Летом 1939 норвежцы передали ее Франции, чтобы она не попала к немцам. Жолио счел своим долгом немедленно переправить тяжелую воду в Англию. Сам он решил остаться в оккупированном Париже, а фон Халбана и его сотрудника Льва Коварского отправил в Бордо с 26-ю канистрами тяжелой воды. Фон Халбан был с женой Эльс и маленькой дочерью Молди.

В Бордо они нашли то-ли рыбацкую лодку, то-ли баржу, капитан которой за изрядное вознаграждение согласился попробовать проскочить в Англию. Ночью он взял курс на британские берега. Девочка, которой едва исполнился год, спала на настиле выложенном из канистр.

Collapse )