Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Семён Шубин. Продолжение

Предыдущий текст см. в https://traveller2.livejournal.com/529874.html



E. П. Шубин

ДЕТСКИЕ И ЮНОШЕСКИЕ ГОДЫ С. П. ШУБИНА (Продолжение)

В эти дни мы встречались с отцом изредка и украдкой, его жизнь висела па волоске. В середине декабря 1919 г. Красная Армия снова овладела Киевом. Отец немедленно поступил на работу в редакцию газеты ЦК Компартии Украины «Коммунист», где его тогда же приняли в партию. Вскоре нам предоставили в порядке уплотнения две комнаты в большой благоустроенной квартире инженера-путейца Маркова в центре города. Хозяин квартиры был в длительной командировке, а его жена отнеслась к нам хорошо и разрешила пользоваться обширной библиотекой. Мать решила устроиться на работу в Реввоентрибунал 12-й армии секретарем.

Весной 1920 г. отца, работавшего корреспондентом украинского отделения Российского телеграфного агентства (Укроста), пригласили переехать в г. Харьков, тогда столицу УССР. В начале апреля 1920 г. он поехал туда, чтобы устроиться на работу и получить жилье для семьи. Однако события развернулись по иному — в конце апреля неожиданно началась война с Польшей. Ее войска стремительно приближались к Киеву и в начале мая овладели им. Реввоентрнбуналу 12-й армии за несколько дней до этого для эвакуации был предоставлен небольшой пароход, на котором выехали и наша семья. По Днепру и Десне мы добрались до станции Макошино на железной дороге Гомель— Бахмач. Здесь всех перегрузили в теплушки и довезли до Харькова, где нас встречал отец. Харьков был забит эвакуированными и мы с трудом устроились в номере гостиницы. Стояло жаркое лето и родители решили, чтобы мать с детьми уехала па лето к брату отца, который жил в поселке Навашино при станции железной дороги Москва—Казань. Дядя приезжал с завода, где он работал, поздно вечером и то не всегда, а его жене вовсе ни к чему было наше появление. Мы прожили там около месяца и как только отец сообщил о получении жилья немедленно вернулись в Харьков. Там нас поселили в двух комнатах большой квартиры 7-го Дома Советов по Мироносицкой улице. В этой квартире, где помимо нас жили работники профсоюзов Украины, мы оставались до нашего переезда в Москву.

Во время двухлетних скитаний по Украине в разгар гражданской войны ни о каком
систематическом обучении детей не могло быть и речи. Но мы занимались французским языкому одной женщины, жившей рядом с нами в Дарнице, кроме того, к концу пребывания семьи в Киеве отец приносил книги из университетской библиотеки, в основном по математике. С помощью родителей мы читали классиков русской литературы и французские книги.

Collapse )

(no subject)

Я понял, что стал хуже слышать. Произошло это на лекции — вдруг не смог понять вопрос, заданный китайским студентом. Часть звуков он пропускал из-за незнания американской фонетики, или из-за невозможности ее воспроизвести, какая разница, но часть звуков высокой тональности я просто не слышал. Это открытые ошеломило меня как гром с ясного неба. Сначала, как всегда, пришло отрицание. Не может быть!, разве я уже так стар? С каких это пор?

Но прошел месяц-два, слух не улучшался. Пришлось признать неизбежное.

–– Черт с ним, сдаюсь врачам…

У нас в университете огромная клиника, десятки разных отделений, два больших госпиталя.
В общем, позвонил и назначил встречу. Приятный женский голос расспросил меня в чем дело и предложил на выбор нескольких врачей.

— Запишите меня к тому, кого вы считаете самым лучшим. Пожалуйста.

— Тогда вам к доктору Файбисовичу. К тому же он говорит по-русски.

Моя собеседница распознала мой сильный акцент. Обычное дело, все сразу догадывается, что акцент именно русский а не какой-либо другой.

В назначенный час я зашел в кабинет и увидел человека подозрительно похожего на меня: и лысина такая же, и свитер, и брюки, и даже интонации. “Вот это да,” — подумал я.

Мы представились, я рассказал ему зачем пришел. Доктор Файбисович стал крутиться вокруг мебя, одновременно заглядывая в мои уши с помощью каких-то приборов и, по ходу дела, рассказывая о себе.

— Я приехал в Миннесоту в 1980 году, после окончания Ленинградского меда. Здесь, конечно, пришлось переучиваться. Сейчас я принимаю в нескольких клиниках, одна из них в двух часах езды от Миннеаполиса в сельской местности. Там я бываю раз в месяц. Надо же помогать фермерам. А вы?

Речь его лилась неровной струйкой, со странными модуляциями. Вскоре я сообразил, что когда он справа от меня, я его слышу, а когда слева — не очень.

— Ну хорошо, профессор Шифман. Вы ведь профессор? Никаких механических или иных отклонений от нормы у вас нет. Скорее всего, с возрастом ваши барабанные перепонки частично теряют эластичность. Внешний сигнал передается нервным окончаниям, а затем в мозг, в ослабленном виде.

— Что же делать? Может, операция?

— Увы, мы еще не научились пересаживать барабанные перепонки. Медики тут бессильны. Вам нужен аппарат-усилитель.

— Не хочу, Ужас. Не хочу.

— Ну что же, как хотите, но я вам рекомендую посетить коллегу на другом этаже. Она самая лучшая. Вот ее карточка, надумаете позвоните. Она свяжется со мной, и я перешлю ей результаты моего обследования.



В общем, вышел я опечаленный, отложил все дела и поехал домой.

Через пару недель Рита заметила что-то неладное.

— Почему, когда я с тобой разговариваю, то поворачиваешься ко мне правой стороной?

Все, меня раскрыли, деваться некуда. Рита с одной стороны стала меня успокаивать — “Ну что, бывает... бывает и хуже…” — а с другой стороны, не оставив возможности к отступлению, велела немедленно ехать в клинику.

Так я оказался в офисе Кирстен Хаас.

— Доктор Файбисович написал мне, что вы опечалены. Не волнуйтесь, у нас есть отличные слуховые аппараты. Вот совсем недавно получили новую модель из Германии. Они такие маленькие, что со стороны их практически не видно. Уверяю вас, качество вашей жизни улучшится.

Кирстен усадила меня в кресло, подключила к компьютеру, который стал подавать сигналы, а я должен был сообщать Кирстен слышу я их или нет. И через полчаса:

— Ну что ж, с правым ухом можно пока подождать, а вот левое срезает все частоты выше …, и она назвала цифру. Посмотрите сами, вот ваши графики, зеленые линии указывают границы нормы… Давайте теперь попробуем с аппаратом.

Она вставила миниатюрный аппарат в левое ухо, и опять поколдовала над компьютером. Как вы слышите сейчас? Нет ли шумов? А если я немного подправлю чувствительность? Сейчас лучше? Подождите, еще немного опущу порог. Ну, кажется все. Ухо будет как новенькое, я вам обещаю. Посмотрите на себя в зеркало. Мне кажется, теперь вы выглядите даже лучше, чем раньше.

Тут она широко улыбнулась.

— Теперь обсудим деловые детали. Эта модель недешевая — 2500 долларов. Страховка оплачивает только стоимость самого дешевого аппарата. Но вы ведь хотите самый лучший, не так ли? Фирма дает пожизненную гарантию, а если вы его потеряете, вам бесплатно пришлют новый. Если хотите, я подключу его напрямую к смартфону. Нет, не надо? Ну хорошо, но давайте я объясню, как им пользоваться… Счет придет дней через сорок. Вы можете вернуть аппарат в течении 30 дней… Если возникнут проблемы, обращайтесь ко мне.

Я вышел от Кирстен со слуховым аппаратом в ухе. Только теперь я осознал, насколько лучше я стал слышать окружающий мир. Визг тормозов автомобилей за окном, который раньше был приглушенным, показался мне оглушающим. “А может и не стоило его подключать?” — подумал я.

Пройдя по коридору, я вошел в лифт. Со мной вошла высокая стройная девушка с длинными волнистыми волосами, именно такими как мне нравятся. Джинсы сидели на ней идеально. У меня в голове промелькнула мысль “где-то я ее видел” и тут же ушла в небытие. Я стал думать о предстоящей лекции и встрече с аспирантом. Мозг мой блуждал далеко. Тут в ухе раздался едва уловимый щелчок и я услышал мягкий женский голос.

— И что этот старикан на меня пялится? Он, конечно, забавный, но… ОК.

Тут я очнулся и пристально взглянул на незнакомку. Она молчала. Но голос моей в голове продолжал ту же мелодию.

— Разумеется, я произвела на него впечатление. Не сомневаюсь. Интересно, кто он? Наверняка профессор. Но ведь старый же. Правда, улыбка еще ничего. И глаза. Эх, если бы ему было лет на 30 поменьше…

Тут лифт остановился на первом этаже. Искусственное “ухо” снова щелкнуло, голос исчез. Тишина. Мы кивнули друг другу и улыбнулись. Я пошел прямо, в сторону Нортропа, готовиться к лекции, а она повернула направо в сторону стоянки.

Итоги первого семестра и кое-что еще

1) Самый приятный итог, он (первый семестр) закончился. Ура! Группа была неплохой, лекции было читать легко. Отметки выставлены. Каникулы!

2) Вчера закончил заявку на грант! Возился с ней всю неделю. Результат будет известен весной. Заканчиваю полемическую заметку о положении вещей в нашей науке. Публиковать, наверное не буду — не хочется обижать многих весьма и весьма уважаемых теоретиков. Так что пусть будет “Меморандум для себя”.



Collapse )

Рукопись, которой не было. 15.

Рукопись, которой не было. 15.
(Предыдущий фрагмент см.https://traveller2.livejournal.com/520405.html)

Окончание третьей главы: Бирмингем. Два года до войны



Руди целыми днями пропадал в университете. Отделение теоретической физики — тогда ее по традиции называли в Англии прикладной математикой — надо было создавать с нуля. Факультет математики разделили на две части, и Руди стал одним из деканов. Второй декан, Джордж Уотсон, заведовал чистой математикой с незапамятных времен. Он был известен Курсом современного анализа, написанным в соавторстве с Уитеккером, по которому он читал лекции. Впервые курс бык издан в 1902 году, и ничего современного в нем не было. Главным достижением Уотсона была монография по функциям Бесселя. Естественно, что делиться властью с “неоперившемся юнцом”, каковым он несомненно считал Руди, Уотсону не хотелось. Так что, от Руди требовались такт и деликатность, чтобы не расколоть факультет. Задача эта была непростой, но Руди с ней справился.

Среди своих, на факультете, Уотсон был известен нескончаемыми чудачествами. Например, он не пользовался авторучкой, утверждая, что чернила из авторучки непременно протекут ему в карман пиджака. У него на столе стоял старый чернильный набор — чернильница и ручка с пером, которое он менял довольно часто. На заседаниях, если ему нужно было что-то записать, он доставал из кармана графитовый карандаш. Уотсон не водил машину, и вообще старался их избегать. Однажды Руди предложил подвезти его домой. Уотсон долго колебался, но потом все-таки согласился. Рассказав мне об этом за ужином, Руди добавил: “Кажется, наши отношения переходят в дружескую фазу.” Поезд — единственное средство передвижения, которое признавал Уотсон. К тому же, он не пользовался телефоном. Поэтому Руди не мог обсуждать срочные вопросы. У них был один огромный кабинет на двоих. Через несколько месяцев Уотсон все же разрешил установить в нем телефон при условии что он, Уотсон, никогда не будет брать трубку. На чистой математике студентов было мало и, как правило, они были слабыми. Руди считал своей первоочередной задачей набрать группу сильных студентов с нуля. Марк Олифант, декан физфака, помогал ему как мог. Разумеется, я познакомилась с Олифантом поближе. Он оказался очень теплым человеком, с громким голосом и замечательной улыбкой. Жажда жизни и веселый смех выплескивались из него. По вечерам, освободившись от деканских дел, Олифант запирался у себя в лаборатории и колдовал над установками: “Это самые счастливые часы моей жизни” — не раз слышала от него.

Руди очень повезло в том, что Олифант построил в своей в лаборатории циклотрон для экспериментов по ядерной физике. К этому времени Руди был уже полностью погружен в ядерную тематику. Он работал вместе с Нильсом Бором и Георгом Плачеком. Поэтому ему приходилось довольно часто ездить к ним в Копенгаген, оставляя меня с детьми в Бирмингеме. Мне помогала Аннелиза, новая няня. Увы, наша любимица Оливия решила сменить род занятий и покинула нас. Мы нашли девушку, беженку из Германии, которая на несколько лет стала членом семьи. Точнее сказать, она сама нашла нас. Аннелиза была умной, энергичной и любила детей.

Иногда к нам приезжал Плачек. Как-то он задержался на целую неделю. Каждый вечер научные обсуждения продолжались у нас дома допоздна, потом Плачек на такси мчался на вокзал, чтобы успеть на последний поезд, а убедившись, что таки опоздал, возвращался обратно. Это было весьма в его духе.

У нас появились новые друзья: Сергей Коновалов, о котором я расскажу позже, и чета Джонсонов. Мартин Джонсон был лектором по астрономии и астрофизике. Однажды мы пригласили его с миссис Джонсон к нам на вечеринку. Через несколько дней он подошел к Руди и смущаясь сказал:

— Я знаю, что лектору не положено приглашать к себе профессора, но ваше гостеприимство настолько тронуло миссис Джонсон, что мы, забыв о приличиях, решили рискнуть пригласить вас и миссис Пайерлс к нам домой в воскресенье…

Разумеется, мы пошли. Руди был единственным профессором на этой вечеринке. Потом они часто бывали у нас дома, а мы у них. Много лет спустя, уже после войны, я случайно узнала, что мой громкий голос и полное пренебрежение к английским условностям настолько возбуждающе действовало на застенчивую миссис Джонсон, что на следующий день после каждого нашего визита ей приходилось отдыхать — она не могла ничем заниматься.

Collapse )

Рукопись, которой не было. 11.

Рукопись, которой не было. 11.
(Предыдущий фрагмент см. https://traveller2.livejournal.com/517721.html )

Евгения Каннегисер — леди Пайерлс

М. Шифман


Бульвар Риверсайд, Нью-Йорк



Я впервые в Америке

После больницы я была слишком слаба, чтобы хоть как-то помочь Руди, а ведь нам предстояло продать или раздать всю мебель, собрать одежду и книги, рассчитаться с хозяином квартиры и убрать ее. Всем этим занимался Руди. На борту “Анд” мне было трудно передвигаться, я все время сидела. К счастью, меня занимал Отто Фриш. Под впечатлением от победы Красной армии в Сталинграде он решил учить русский язык. Начал он еще в Ливерпуле, выучил алфавит и кое-что из грамматики, но с разговорной речью дело шло плохо. В общем, я стала его учительницей. Правда, в Америке нам пришлось расстаться на несколько месяцев: Фриш сразу ехал в Лос Аламос, а нам предстояло задержаться в Нью-Йорке.

В Ньюпорт-Ньюс, где мы сошли с парохода, нам нужно было пройти через паспортный контроль и таможню. Образовалась небольшая очередь, Фриш был прямо перед нами. Я уже писала о том, что и британский паспорт и американскую визу Фриш получил в экстренном порядке за день до отъезда. Инспектор Бюро иммиграции в Ньюпорт-Ньюс с большим изумлением рассматривал даты на его билете, на паспорте и на американской визе. На его вопросы Фриш отвечал с весьма сильным австрийским акцентом, который никак не изменился за те три года, что он провел в Англии. Это еще больше подогрело подозрения инспектора. Он пригласил начальника, тот еще одного, и они втроем какое-то время оживленно совещались. В конце концов Отто все-таки разрешили ступить на американскую землю. Мы проскочили без задержки. Дальше мы все вместе ехали на север на поезде. Пока мои мужчины разбирались с билетами я вышла на улицу. Передо мной открылся совершенно иной мир: лотки с фруктами (апельсины, груши, гранаты, еще что-то, и это в декабре!), все залито светом. Я автоматически отметила, что последний раз видела апельсин четыре года назад. До сих пор помню ощущение уюта, покоя и мира, которое снизошло на меня.

В Ричмонде Фриш пересел на поезд в Нью Мексико, а мы отправились в Вашингтон. В столице Руди должен был встретиться с генералом Лесли Гроувзом, руководившим Манхеттенским проектом. Руди хотел получить представление об общем положении дел и чем конкретно ему поручат заниматься. Поезд в Вашингтон был обшарпанным, трясучим и к тому же битком забитым полувоенным людом. Я нашла почти пустой вагон, в котором сидели два пожилых негра, но оказалось, что это был вагон для цветных. В то время на юге США еще царила сегрегация.

Collapse )

Рукопись, которой не было

Я не заглядывал в ЖЖ семь недель! Связано это с тем, что у меня появился новый проект на выходные: я начал писать книгу. Что самое поразительное, на русском языке, и, если получится, собираюсь издать ее в России. Впрочем, об этом еще рано думать.

В начале этого года я много писал в ЖЖ о любовной истории Жени Каннегисер и Рудольфа Пайерлса (см. https://traveller2.livejournal.com/2018/02/11/
https://traveller2.livejournal.com/2018/02/24/
https://traveller2.livejournal.com/2018/03/04/
и ссылки там на предыдущих посты). Любовь – великое дело. В общем, я заразился этой романтической историей. Сегодня предлагаю вашему вниманию первую главу. Комментарии и советы приветствуются.



Рукопись, которой не было
Евгения Каннегисер — леди Пайерлс

М. Шифман

Истоки


Я родилась 25 июля 1908 года. Как только я появилась на свет, в Петербурге пропало электричество. Мама говорила, что она уже тогда подумала, что жизнь моя будет необычной…

Своего отца, Николая Самуиловича Каннегисера, я не помню. Знаю только, что был он на 25 лет старше мамы, один из лучших гинекологов Петербурга. Он умер полтора года спустя после того, как я родилась, от сепсиса (septicemia). Вскоре после его смерти родилась сестра Нина. От отца остались кое-какие сбережения, на которые мы жили несколько лет.

По материнской линии отец был из огромного “клана” Мандельштамов. Его отец — мой дед, тоже был врачом. В его квартире в центре Петербурга часто собиралась петербургская интеллигенция: писатели, художники, ученые, врачи…

Мама вышла замуж в 19 лет и прожила с Николаем Самуиловичем меньше трех лет. Хотя она и была по-своему образована, никакой специальности у нее не было. Правда, в 1905 году она полгода работала сестрой милосердия в военном госпитале. Тридцать лет спустя ей это очень пригодилось. Мама была бесконечно доброй. Я закрываю глаза и чувствую прикосновения ее рук, слышу ее голос.

Мандельштамы были разбросаны по всей Российской Империи, но особенно много их было в Петербурге, Москве и Одессе. Мы все знали друг друга и часто встречались. В 1912 году мама вышла замуж повторно, за двоюродного брата моего отца, Исая Бенедиктовича Мандельштама.

Незадолго до моего отъезда в Швейцарию в 1931 году мы с мамой долго говорили о жизни. Мама сказала: “Как жаль, что я не захотела иметь детей от Исая. У нас должно было бы быть больше детей. Я была глупой — боялась, потому что думала, что ты и Нина почувствуете разницу в отношении Исая к вам. А теперь нам будет очень одиноко…”

Все эти 20 лет Исай Бенедиктович был для нас отцом. Он учил нас дома математике и русской литературе, всегда терпеливо и доброжелательно. Ему можно было задать любой вопрос, он никогда не уходил от ответа, даже когда нам было всего 9-10 лет. Он любил нас — меня и Нину — и воспитывал как своих детей, передавая нам все то хорошее, что в нем было. А мы обожали его.

Collapse )

Дмитрий Иванович Гордеев (1940-2011), или от мехмата МГУ до «Двадцати московских художников»

Три портрета Колмогорова работы Д.И. Гордеева:



«Я рос как вся московская шпана. Во дворе с ребятами произошел спор: кто-то сказал, что в МГУ поступить без блата невозможно. Я поспорил, что поступлю.” ––Д. И. Гордеев

В 1958 году он выиграл спор и стал студентом механико-математического факультета Московского университета. В университете on учился с увлечением и легко. Между делом он рисовал различные шаржи, портреты сокурсников. Молодого талантливого математика оставил у себя в лаборатории великий Андрей Николаевич Колмогоров, математик с большой буквы.

“Колмогоров для меня Учитель в самом высоком смысле слова. Научиться работать можно только у мастера своего дела, неважно каким делом занимаешься — музыкой, живописью, математикой или токарным делом.” ––Д. И. Гордеев



Collapse )

Несколько дней в Санта Барбаре

Тропинка от учебных корпусов к общежитиям идет вдоль самого океана. Днем она почти пуста — студенты, как муравьи на велосипедах, несутся по асфальтированной велодорожке в стороне. Но в шесть вечера, когда солнце заходит, она начинает жить своей жизнью. Шум волн, смешанный с пьянящем запахом водорослей и цветов на неведомых мне кустах, ветер с моря, звездное небо и влюблены парочки. Господи, как их много… Длинноногие американки, миниатюрные китаянки, пухленькие мексиканки обнимаются с мальчиками и смеются. Изредка встречаются грустные девушки — грустные потому что одинокие. Впрочем, их так мало, что они не оказывают никакого воздействие нa ауру любви, опускающуюся на эту тропинку с закатом.



Кампус университета Калифорнии в Санта Барбаре был открыт в 1944 году. Сейчас здесь 23 тыс. студентов, шесть нобелевских лауреатов среди профессоров. Всего в университете Калифорнии 10 кампусов — от Сан Диего на юге до Дэвиса на севере. Институт теоретической физики им. Кавли — центр притяжения для физиков со всего мира.



Collapse )

Грустная новость



Вчера в возрасте 77 лет умер Лев Никоаевич Липатов, ученик Грибова и ярчайший представитель Ленинградской школы физики. С его смертью закрылась важная глава в летописи этой школы. Когда-то давным-давно, когда Саша Мигдал еще был физиком, он сказал: "Если бы у меня было много денег, я бы основал премию для 'чудиков', т.е., для ученых, которые не идут в мейнстриме, пусть и с отрывом, а для тех, кто прокладывает новые дороги там, где это считалось невозможным. Вот, например, таким, как Лева Липатов."

И действительно, Лев Никоаевич всегда был погружен в необычные задачи в необычной постановке, отщельник или, лучше, пришелец в нашем мире. Мы с ним не были близкими друзьями, но часто встретались на конференциях, а после развала СССР, в Германии, где он обычно проводил несколько месяцев в году. Он был настоящим русским интеллигентом, каких сейчас почти и не встретишь, пришелец из Атлантиды. Говорили мы в основном о физике, поскольку окружающих жизненных проблем Лев Никоаевич не замечал, как мне казалось. И еще, он был очень добрым...

Не буду перечислять его научных достижений, наверняка этот будет сделано в "официальных" некрологах. Хочу только сказать, что когда уходят такие люди, мир становится пустее.

Последняя фотография Льва Николаевича Липатова, которая сделана кажется с неделю назад на Крите, где он был на конфеенции.




PS: Лев Никоаевич Липатов умер по-видимому от сердечного приступа ночью в номере дубненской гостиницы. В дубну он приехал на конференцию.

Еще о Вадиме Книжнике

Начало см. http://traveller2.livejournal.com/275323.html

В 2012 году я с щемящим чувством писал о Вадиме Книжнике, ярчайшей звезде на московском научном небосклоне. Он пришел как метеор, и так же быстро ушел. В этом году исполнится 30 лет со дня смерти Вадима. Его вклад в теоретическую физику и математику уникален и огромен. Вчера Саша Белавин напечатал воспоминания о Вадиме Книжнике, написанные его отцом Генрихом Книжником. Я воспроизвожу их ниже. На память... Этот материал довольно длинный, но я прошу: пожалуйста, дочитайте до конца...

vgk3

-------------------------------------------------------------------------------
Генрих Книжник

В этом году исполняется тридцать лет со дня смерти Вадима Книжника, умершего внезапно и необъяснимо в метро по дороге в Институт Теоретической физики имени Ландау Академии Наук, где он работал и где на семинаре собирался представить свои только что полученные им результаты.

Вадим работал в области Квантовой Теории Поля, в новейшем её направлении – Теории Cуперструн. В свои двадцать пять лет он уже был широко известен своими работами и в нашей стране, и за рубежом. До сих пор его работы остаются актуальными в этой быстро развивающейся отрасли науки Индекс их цитируемости – один из самых высоких.

В ноябре 2013 года под Парижем [IHES, Бюр сюр Иветт] была проведена Международная Конференция памяти Вадима Книжника, на которую собрались ведущие суперструнщики Мира. Организаторами Конференции были Александр Белавин, Самсон Шаташвили и Никита Некрасов. Конференция не могла бы состояться без помощи Михаила Бершадского, друга Вадима. Я всегда буду благодарен им за это.

Вадима вспоминают и о нём пишут все эти тридцать лет после его смерти. Многое из сказанного и написанного не совпадает с тем, что произошло в реальности – со временем детали искажаются в воспоминаниях и даже заменяются вымышленными. Мне кажется, что я, отец Вадима, должен рассказать о его жизни и смерти, потому что знаю о нём больше и лучше других.

Collapse )