Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Новый план

Просматривая отклики на мой вчерашний пост, с изумлением обнаружил, что читатели еще меня не забросили (чего я ожидал), а наоборот, добавились новые!

Теперь, как порядочный человек, я просто вынужден сдержать свое обещание и закончить пост об Арнаутове.

Кроме того у меня созрел план. Недавно на русском языке в Москве вышла моя книга "Рукопись, которой не было: Евгения Каннегисер - леди Пайерс". А еще до этого, книга о Ландау и его учениках (на английском). Когда я их писал, мне пришлось много повозиться, чтобы представить себе в каких условиях работали тогда физики-теоретики, как был устроен их быт. Вот, например, в 1933-36 годах, Лев Ландау жил в Харькове и работал в ХФТИ и Харьковском университете. Его месячная зарплата тогда составляла около 200 рублей плюс еще немного за чтение лекций в университете. Много ли это или мало? Чтобы понять, надо знать цены того времени. Оказалась, что сделать это совсем непросто. Кое-что я раскопал с трудом в разных источниках, включая иностранные. Например, снять комнату одинокому студенту стоило около 15 руб. Пара ботинок около 50 рублей и т.д. Дефицит всего был абсолютным. Например, Георг Плачек вспоминает, что среди харьковских мужчин самым дефицитным товаром были презервативы. Когда он отправился из Копенгагена в Харьков для того, чтобы закончить статью с Ландау, он купил большую коробку презервативов, чтобы раздарить их друзьям-коллегам.

Я подумал, что скоро никто уже не будет помнить, как работали физики-теоретики в 1970х, в частности, в ИТЭФе, и хорошо бы об этом написать, хотя бы коротко. Вот этим я и займусь.

Страничка из далекого прошлого

В 1961 году мне было 12 лет. В этом году в моей жизни произошло несколько знаменательных событий. Во-первых, я перешел из обычной школы в рабочем пригороде в только что открывшуюся английскую спецшколу. Хрущесвская оттепель была в разгаре. В 1959 году имело место уникальное для тех времен событие: американская выставка «Промышленная продукция США» в Сокольниках. Прошло всего 6 лет после смерти Сталина и три года после ХХ съезда КПСС. Случайно забредшие иностранцы тогда в Москве были редкими гостями, на которых смотрели как на пришельцев из неземной цивилизации. На выставке был показан типичный пригородный дом, в каких жили большинство американских семей. Там же была представлена бытовая техника, не виданная москвичами — стиральные машины, машины для мойки посуды, газонокосилки, цветные телевизоры и т.д. На кухне в этом домике и состоялись знаменитые “кухонные дебаты” — импровизированные диалоги, а точнее перепалки, между Никсоном, тогда вице-президентом США и Хрущёвым. Никсон напирал на то, что все эти чудеса техники доступны всем американцам, а Хрущев на повышенных тонах объяснил, что советским людям вся эта роскошь ни к чему, им и так хорошо. Вот одна из начальных цитат из Хрущева: “Америка, существует 150 лет и вот – уровень жизни, которого она достигла. Мы существуем неполных 42 года, и еще через семь лет, мы будем на том же уровне, что и Америка. Когда мы вас догоним, и будем перегонять, мы помашем вам ручкой! Если вы попросите, мы можем остановиться и сказать: «Пожалуйте за нами!»”

Хрущев второй слева; напротив него Никсон.



Я был на этой выставке с отцом. Конечно, ничего не помню, кроме огромных очередей и того, что там выдавали какие-то волшебные красочные пакеты, жвачку и подобную ерунду, а пепси-колу можно было пить бесплатно.

По-видимому, в душе Никита Сергеевич был впечатлен и кому-то из приближенных сказал, что надо бы шире изучать иностранные языки, особенно английский. Так два года спустя в Москве появилась сеть английских школ. О том как сдавал вступительные экзамены, говорить сейчас не буду. В эту школу мне надо было ехать либо на трамвае либо на 22-ом автобусе минут 20-25. Мой класс был Б, более “разночинный”, чем А, но и в нем было много детей со всех концов Москвы. У некоторых дорога занимала больше часа. Помню одну девочку, которая приезжала из района Лужников. Вавилонское смешение детей из разных культурных слоев резко отличало эту школу от моей предыдущей. Позднее меня это многому научило.

Второе событие, тоже очень важное — гуляя по окрестностям, я обнаружил возле Дмитровского шоссе детскую библиотеку, куда немедленно и записался. У нас дома детских книг было мало, хотя папа всегда привозил мне из командировок какую-нибудь книжку в подарок, например, Приключения Буратино или Робинзона Крузо. В библиотеке я нашел полки, на которых стоял художественная фантастика, о существовании которой я вообще не слышал. Я глотал эти книги запоем, одну за другой, а чуть позднее перешел и к научно-популярной литературе. Первой попавшейся мне книгой была фантастика Александра Беляева, потом Ивана Ефремова, ну и т.д. Прочел я и Перельмана, и понял, что эти книги гораздо интереснее чем, скажем, “Васек Трубачев и его товарищи”, которую, впрочем, я тоже прочел. Через год-два я стал посещать разные математические и физические кружки. Это и было началом моего пути в науку.

В школе, которая тогда называлась девятой, было много отличных учителей. Наша математичка, Валентина Александровна Полякова, была учителем от бога. Она сыграла большую роль в моей жизни. Тогда она мне казалась безмерно старой, а было ей наверное лет 40. Английским руководил Лазарь Ильич Казачков. Он был довольно жёстким с учениками, но его чувство юмора и владение английским превосходили всё, что я когда либо встречал до тех пор.

И наконец, третьим памятным мне событием как это ни странно был фильм “Человек-амфибия”, который я посмотрел, по-видимому, в январе 1962 года. Тогда он шел во всех кинотеатрах. Сюжет я знал заранее и поэтому ничего особого от него не ожидал. Но когда на экране появилась Анастасия Вертинская, игравшая главную роль, на меня свалилась молния. Впервые в жизни я вдруг понял, что девочки и девушки бывают прекрасны как восход солнца на море, который я до этого видел пару раз, а может и еще красивее, и что поэтому они притягательны.



Тогда я еще ничего не слышал о ее отце Александре Вертинском, и вообще во внешнем мире разбирался слабо. Хрущева вскоре сместили, но последствия этого события я не осознавал. Лишь в десятом классе я стал прозревать и по-настоящему понимать, что происходит. Но иллюзии оставались до 1968 года. В этом году СССР оккупировал Чехословакию и сместил Дубчека. Мираж социализма с человеческим лицом растаял в одночасье. Думаю, что этот сокрушительный удар по воздействию на мой еще несозревший мозг можно сравнить с Анастасией Вертинской.

Семён Шубин. Продолжение

Предыдущий текст см. в https://traveller2.livejournal.com/529874.html



E. П. Шубин

ДЕТСКИЕ И ЮНОШЕСКИЕ ГОДЫ С. П. ШУБИНА (Продолжение)

В эти дни мы встречались с отцом изредка и украдкой, его жизнь висела па волоске. В середине декабря 1919 г. Красная Армия снова овладела Киевом. Отец немедленно поступил на работу в редакцию газеты ЦК Компартии Украины «Коммунист», где его тогда же приняли в партию. Вскоре нам предоставили в порядке уплотнения две комнаты в большой благоустроенной квартире инженера-путейца Маркова в центре города. Хозяин квартиры был в длительной командировке, а его жена отнеслась к нам хорошо и разрешила пользоваться обширной библиотекой. Мать решила устроиться на работу в Реввоентрибунал 12-й армии секретарем.

Весной 1920 г. отца, работавшего корреспондентом украинского отделения Российского телеграфного агентства (Укроста), пригласили переехать в г. Харьков, тогда столицу УССР. В начале апреля 1920 г. он поехал туда, чтобы устроиться на работу и получить жилье для семьи. Однако события развернулись по иному — в конце апреля неожиданно началась война с Польшей. Ее войска стремительно приближались к Киеву и в начале мая овладели им. Реввоентрнбуналу 12-й армии за несколько дней до этого для эвакуации был предоставлен небольшой пароход, на котором выехали и наша семья. По Днепру и Десне мы добрались до станции Макошино на железной дороге Гомель— Бахмач. Здесь всех перегрузили в теплушки и довезли до Харькова, где нас встречал отец. Харьков был забит эвакуированными и мы с трудом устроились в номере гостиницы. Стояло жаркое лето и родители решили, чтобы мать с детьми уехала па лето к брату отца, который жил в поселке Навашино при станции железной дороги Москва—Казань. Дядя приезжал с завода, где он работал, поздно вечером и то не всегда, а его жене вовсе ни к чему было наше появление. Мы прожили там около месяца и как только отец сообщил о получении жилья немедленно вернулись в Харьков. Там нас поселили в двух комнатах большой квартиры 7-го Дома Советов по Мироносицкой улице. В этой квартире, где помимо нас жили работники профсоюзов Украины, мы оставались до нашего переезда в Москву.

Во время двухлетних скитаний по Украине в разгар гражданской войны ни о каком
систематическом обучении детей не могло быть и речи. Но мы занимались французским языкому одной женщины, жившей рядом с нами в Дарнице, кроме того, к концу пребывания семьи в Киеве отец приносил книги из университетской библиотеки, в основном по математике. С помощью родителей мы читали классиков русской литературы и французские книги.

Collapse )

(no subject)

Я понял, что стал хуже слышать. Произошло это на лекции — вдруг не смог понять вопрос, заданный китайским студентом. Часть звуков он пропускал из-за незнания американской фонетики, или из-за невозможности ее воспроизвести, какая разница, но часть звуков высокой тональности я просто не слышал. Это открытые ошеломило меня как гром с ясного неба. Сначала, как всегда, пришло отрицание. Не может быть!, разве я уже так стар? С каких это пор?

Но прошел месяц-два, слух не улучшался. Пришлось признать неизбежное.

–– Черт с ним, сдаюсь врачам…

У нас в университете огромная клиника, десятки разных отделений, два больших госпиталя.
В общем, позвонил и назначил встречу. Приятный женский голос расспросил меня в чем дело и предложил на выбор нескольких врачей.

— Запишите меня к тому, кого вы считаете самым лучшим. Пожалуйста.

— Тогда вам к доктору Файбисовичу. К тому же он говорит по-русски.

Моя собеседница распознала мой сильный акцент. Обычное дело, все сразу догадывается, что акцент именно русский а не какой-либо другой.

В назначенный час я зашел в кабинет и увидел человека подозрительно похожего на меня: и лысина такая же, и свитер, и брюки, и даже интонации. “Вот это да,” — подумал я.

Мы представились, я рассказал ему зачем пришел. Доктор Файбисович стал крутиться вокруг мебя, одновременно заглядывая в мои уши с помощью каких-то приборов и, по ходу дела, рассказывая о себе.

— Я приехал в Миннесоту в 1980 году, после окончания Ленинградского меда. Здесь, конечно, пришлось переучиваться. Сейчас я принимаю в нескольких клиниках, одна из них в двух часах езды от Миннеаполиса в сельской местности. Там я бываю раз в месяц. Надо же помогать фермерам. А вы?

Речь его лилась неровной струйкой, со странными модуляциями. Вскоре я сообразил, что когда он справа от меня, я его слышу, а когда слева — не очень.

— Ну хорошо, профессор Шифман. Вы ведь профессор? Никаких механических или иных отклонений от нормы у вас нет. Скорее всего, с возрастом ваши барабанные перепонки частично теряют эластичность. Внешний сигнал передается нервным окончаниям, а затем в мозг, в ослабленном виде.

— Что же делать? Может, операция?

— Увы, мы еще не научились пересаживать барабанные перепонки. Медики тут бессильны. Вам нужен аппарат-усилитель.

— Не хочу, Ужас. Не хочу.

— Ну что же, как хотите, но я вам рекомендую посетить коллегу на другом этаже. Она самая лучшая. Вот ее карточка, надумаете позвоните. Она свяжется со мной, и я перешлю ей результаты моего обследования.



В общем, вышел я опечаленный, отложил все дела и поехал домой.

Через пару недель Рита заметила что-то неладное.

— Почему, когда я с тобой разговариваю, то поворачиваешься ко мне правой стороной?

Все, меня раскрыли, деваться некуда. Рита с одной стороны стала меня успокаивать — “Ну что, бывает... бывает и хуже…” — а с другой стороны, не оставив возможности к отступлению, велела немедленно ехать в клинику.

Так я оказался в офисе Кирстен Хаас.

— Доктор Файбисович написал мне, что вы опечалены. Не волнуйтесь, у нас есть отличные слуховые аппараты. Вот совсем недавно получили новую модель из Германии. Они такие маленькие, что со стороны их практически не видно. Уверяю вас, качество вашей жизни улучшится.

Кирстен усадила меня в кресло, подключила к компьютеру, который стал подавать сигналы, а я должен был сообщать Кирстен слышу я их или нет. И через полчаса:

— Ну что ж, с правым ухом можно пока подождать, а вот левое срезает все частоты выше …, и она назвала цифру. Посмотрите сами, вот ваши графики, зеленые линии указывают границы нормы… Давайте теперь попробуем с аппаратом.

Она вставила миниатюрный аппарат в левое ухо, и опять поколдовала над компьютером. Как вы слышите сейчас? Нет ли шумов? А если я немного подправлю чувствительность? Сейчас лучше? Подождите, еще немного опущу порог. Ну, кажется все. Ухо будет как новенькое, я вам обещаю. Посмотрите на себя в зеркало. Мне кажется, теперь вы выглядите даже лучше, чем раньше.

Тут она широко улыбнулась.

— Теперь обсудим деловые детали. Эта модель недешевая — 2500 долларов. Страховка оплачивает только стоимость самого дешевого аппарата. Но вы ведь хотите самый лучший, не так ли? Фирма дает пожизненную гарантию, а если вы его потеряете, вам бесплатно пришлют новый. Если хотите, я подключу его напрямую к смартфону. Нет, не надо? Ну хорошо, но давайте я объясню, как им пользоваться… Счет придет дней через сорок. Вы можете вернуть аппарат в течении 30 дней… Если возникнут проблемы, обращайтесь ко мне.

Я вышел от Кирстен со слуховым аппаратом в ухе. Только теперь я осознал, насколько лучше я стал слышать окружающий мир. Визг тормозов автомобилей за окном, который раньше был приглушенным, показался мне оглушающим. “А может и не стоило его подключать?” — подумал я.

Пройдя по коридору, я вошел в лифт. Со мной вошла высокая стройная девушка с длинными волнистыми волосами, именно такими как мне нравятся. Джинсы сидели на ней идеально. У меня в голове промелькнула мысль “где-то я ее видел” и тут же ушла в небытие. Я стал думать о предстоящей лекции и встрече с аспирантом. Мозг мой блуждал далеко. Тут в ухе раздался едва уловимый щелчок и я услышал мягкий женский голос.

— И что этот старикан на меня пялится? Он, конечно, забавный, но… ОК.

Тут я очнулся и пристально взглянул на незнакомку. Она молчала. Но голос моей в голове продолжал ту же мелодию.

— Разумеется, я произвела на него впечатление. Не сомневаюсь. Интересно, кто он? Наверняка профессор. Но ведь старый же. Правда, улыбка еще ничего. И глаза. Эх, если бы ему было лет на 30 поменьше…

Тут лифт остановился на первом этаже. Искусственное “ухо” снова щелкнуло, голос исчез. Тишина. Мы кивнули друг другу и улыбнулись. Я пошел прямо, в сторону Нортропа, готовиться к лекции, а она повернула направо в сторону стоянки.

Естественный отбор, или грустные мысли




В конце декабря в нашем институте каждый год рассматриваются кандидаты в постдоки. Молодые люди, которых после защиты диссертации берут на работу на два академических года по ограниченному контракту. В нашей области — физике высоких энергий — обычна ситуация, когда до получения постоянной работы приходится проходить три постдокторских срока, 6 лет. В редких случаях два или четыре. Тяжелая кочевая цыганская жизнь. Каждые два года — новое место работы и, как правило, место жительства, новые люди, новые друзья. Каждые два года заканчивается цикл — и снова поиски работы. Чуть расслабишься и все, ты аутсайдер, вылетаешь из академического жизненного круга. Навсегда. Мало кому в эти годы удается завести семью или построить прочные отношения…

Вот я сижу за письменным столом. Передо мной толстая стопка, 150 заявлений. Из них надо выбрать 5-6 для короткого списка, а из него одного-двух человек, которым будут отправлены письма с приглашением на работу.

Я читаю досье, одно за другим, делаю пометки. Все эти мальчики и девочки были лучшими в своем классе, на своем курсе в университете, получали всевозможные награды и премии, гранты, и карабкались вверх. В аспирантуре искали темы для исследований, писали статьи, выдержали 5 лет непрерывной гонки и добрались до самого верха. И вот, сразу после защиты пришел день Х. Решается их судьба.

Я закрываю глаза и вижу их одухотворенные лица. Боже, как трудно быть богом. Как трудно сделать выбор. Надежда еще греет их сердца. “Выбери меня, выбери меня…”

Мне безумно их жалко. Я бы выбрал половину, но нет … это невозможно. Скольким из них придется покинуть физику к весне? Смогут ли они перенести то, что около десяти лет профессиональной деятельности коту под хвост? Найдут ли силы сделать крутой поворот на жизненном пути и пойти дальше?

Вот такие грустные мысли…

ПС В этом году произошла радикальная смена тематики. Почти нет заявлений по теории струн. Всего около десятка заявлений по квантовой теории поля и теоретической физике высоких энергий. 80% заявлений по астрофизике и космологии.

ППС Оказывается, аналогичный пост про прием в аспирантуру я написал 7 лет назад.
https://traveller2.livejournal.com/225655.html
Но постдокам несравненно тяжелее.

Итоги первого семестра и кое-что еще

1) Самый приятный итог, он (первый семестр) закончился. Ура! Группа была неплохой, лекции было читать легко. Отметки выставлены. Каникулы!

2) Вчера закончил заявку на грант! Возился с ней всю неделю. Результат будет известен весной. Заканчиваю полемическую заметку о положении вещей в нашей науке. Публиковать, наверное не буду — не хочется обижать многих весьма и весьма уважаемых теоретиков. Так что пусть будет “Меморандум для себя”.



Collapse )

Рукопись, которой не было. 15.

Рукопись, которой не было. 15.
(Предыдущий фрагмент см.https://traveller2.livejournal.com/520405.html)

Окончание третьей главы: Бирмингем. Два года до войны



Руди целыми днями пропадал в университете. Отделение теоретической физики — тогда ее по традиции называли в Англии прикладной математикой — надо было создавать с нуля. Факультет математики разделили на две части, и Руди стал одним из деканов. Второй декан, Джордж Уотсон, заведовал чистой математикой с незапамятных времен. Он был известен Курсом современного анализа, написанным в соавторстве с Уитеккером, по которому он читал лекции. Впервые курс бык издан в 1902 году, и ничего современного в нем не было. Главным достижением Уотсона была монография по функциям Бесселя. Естественно, что делиться властью с “неоперившемся юнцом”, каковым он несомненно считал Руди, Уотсону не хотелось. Так что, от Руди требовались такт и деликатность, чтобы не расколоть факультет. Задача эта была непростой, но Руди с ней справился.

Среди своих, на факультете, Уотсон был известен нескончаемыми чудачествами. Например, он не пользовался авторучкой, утверждая, что чернила из авторучки непременно протекут ему в карман пиджака. У него на столе стоял старый чернильный набор — чернильница и ручка с пером, которое он менял довольно часто. На заседаниях, если ему нужно было что-то записать, он доставал из кармана графитовый карандаш. Уотсон не водил машину, и вообще старался их избегать. Однажды Руди предложил подвезти его домой. Уотсон долго колебался, но потом все-таки согласился. Рассказав мне об этом за ужином, Руди добавил: “Кажется, наши отношения переходят в дружескую фазу.” Поезд — единственное средство передвижения, которое признавал Уотсон. К тому же, он не пользовался телефоном. Поэтому Руди не мог обсуждать срочные вопросы. У них был один огромный кабинет на двоих. Через несколько месяцев Уотсон все же разрешил установить в нем телефон при условии что он, Уотсон, никогда не будет брать трубку. На чистой математике студентов было мало и, как правило, они были слабыми. Руди считал своей первоочередной задачей набрать группу сильных студентов с нуля. Марк Олифант, декан физфака, помогал ему как мог. Разумеется, я познакомилась с Олифантом поближе. Он оказался очень теплым человеком, с громким голосом и замечательной улыбкой. Жажда жизни и веселый смех выплескивались из него. По вечерам, освободившись от деканских дел, Олифант запирался у себя в лаборатории и колдовал над установками: “Это самые счастливые часы моей жизни” — не раз слышала от него.

Руди очень повезло в том, что Олифант построил в своей в лаборатории циклотрон для экспериментов по ядерной физике. К этому времени Руди был уже полностью погружен в ядерную тематику. Он работал вместе с Нильсом Бором и Георгом Плачеком. Поэтому ему приходилось довольно часто ездить к ним в Копенгаген, оставляя меня с детьми в Бирмингеме. Мне помогала Аннелиза, новая няня. Увы, наша любимица Оливия решила сменить род занятий и покинула нас. Мы нашли девушку, беженку из Германии, которая на несколько лет стала членом семьи. Точнее сказать, она сама нашла нас. Аннелиза была умной, энергичной и любила детей.

Иногда к нам приезжал Плачек. Как-то он задержался на целую неделю. Каждый вечер научные обсуждения продолжались у нас дома допоздна, потом Плачек на такси мчался на вокзал, чтобы успеть на последний поезд, а убедившись, что таки опоздал, возвращался обратно. Это было весьма в его духе.

У нас появились новые друзья: Сергей Коновалов, о котором я расскажу позже, и чета Джонсонов. Мартин Джонсон был лектором по астрономии и астрофизике. Однажды мы пригласили его с миссис Джонсон к нам на вечеринку. Через несколько дней он подошел к Руди и смущаясь сказал:

— Я знаю, что лектору не положено приглашать к себе профессора, но ваше гостеприимство настолько тронуло миссис Джонсон, что мы, забыв о приличиях, решили рискнуть пригласить вас и миссис Пайерлс к нам домой в воскресенье…

Разумеется, мы пошли. Руди был единственным профессором на этой вечеринке. Потом они часто бывали у нас дома, а мы у них. Много лет спустя, уже после войны, я случайно узнала, что мой громкий голос и полное пренебрежение к английским условностям настолько возбуждающе действовало на застенчивую миссис Джонсон, что на следующий день после каждого нашего визита ей приходилось отдыхать — она не могла ничем заниматься.

Collapse )

Воскресный калейдоскоп




Иногда в конце декабря я пишу новогодние послание друзьям и близким. В этом году я ограничился кратким поздравлением, отправленным 1-го января.

Вчера в силу разных обстоятельств я не успел поздравить с наступающим новым годом. Сейчас, когда он уже наступил, что я могу вам пожелать?

Прежде всего здоровья. Самый лучший результат прошедшего года — это то, что мы еще здесь, дома, в этом мире, который не всегда уютен, но это можно поправить. В прошлом году я очень остро осознал, что самое главное — семья, дети. Ничто не может быть важнее. Разумеется, это банальность, но помня об этом, легко избавиться от ненужной суеты и обрести душевное спокойствие. Душевного спокойствия в новом году. Интересных занятий. Радостей и удачи. Спасибо за вашу теплоту и понимание. Посылаю вам яблоко мудрости. Оно голубое.




Подводить итоги года не хотелось. Прошла неделя, и я решил все-таки кое-что написать для себя (если доведется читать этот журнал в будущем). В основном, истекший год был рутинным. Напечатал 6 статей в научных журналах (из которых две мне самому нравятся и, кажется, вполне хороши), закончил работу над моим курсом лекций, собрал их в учебник и отправил в издательство, закончил полу-популярную книгу про Пайерлсов (на английском) и тоже отправил в издательство. Сейчас перерабатываю английский вариант в более популярный (для более широкой аудитории) на русском с целью, если получится, напечатать его в России. В общем, я же говорю, рутина. Хотя, надо признаться, что над Пайерлсами я работал и работаю с увлечением, но не успел закончить русский вариант в истекшем году….

Несколько не совсем обычных событий. В истекшем году меня избрали в Американскую национальную академию наук. Хотя ни мне ни моей работе это ничего не добавляет, и никак не меняет, все-таки какое-то признание. Лет 10 назад я бы, пожалуй, радовался.
2) Впервые за 5-6 лет мне попался хороший аспирант, с которым приятно работать.
3) Мне заказали статью “Размышления о школьном образовании по физике в Америке”. Для педагогического журнала.

Ну и порадовался за внуков/внучек!

Мое поколение физиков-теоретиков сходит со сцены. Из тех, кто осел в Европе, почти все вышли на пенсию, а остальные готовятся к этому грустному событию в 2019 или следующем году. В Америке, кое-кто еще остался — но, “где моя младая страсть?”

Два а то и три следующих поколения — лучшие — были полностью затянуты в теорию струн и отдали ей все свои силы и талант. И вот сейчас разразился кризис: теория струн, хотя и дала некоторые полезные результаты, по сути не выполнила ни одного из завораживающих обещаний. Бумммм, и все… Осталась струнная математика, но это уже математика, а не физика. В том же кризисном загоне оказалась и феноменология. Новых идей нет, пережевывать старые в сотый раз, никому не интересно. Господи, как бы заглянуть в “конец учебника”?

Вот любопытная книга про современное состояние теории струн. Называется “Потерянная в математике”.
Lost in Math: How Beauty Leads Physics Astray
by Sabine Hossenfelder

https://www.amazon.com/Lost-Math-Beauty-Physics-Astray/dp/0465094252/ref=sr_1_1?s=books&ie=UTF8&qid=1546885985&sr=1-1&keywords=Sabine+Hossenfelder

Впрочем, сейчас (в последние несколько лет) наметилось течение в сторону от теории струн и появляются отдельные молодые теоретики, с которыми мне и интересно и и полезно общаться.

В мире много хороших добрых людей. Как мне кажется, именно на их долю выпадают большинство неприятностей, посылаемых мирозданием. А злые, бездумные, агрессивные, аморальные люди, напичканные суевериями и пропагандой, которых — увы — большинство, бессовестно живут и получают пряники в подарок. Может ли мироздание быть более справедливым? Или в этом театре таких пьес не дают?

В школе я учился с одной девочкой, Беллой Гречаник. Точнее, она училась в классе А, который всегда считался более аристократическим, а я — в классе Б, более плебейском. Почему возникло такое разделение, я уже и не помню. Посли окончания школы нас разметало в разные стороны света. Белла вышла замуж и уехала в Израиль. Я никогда с ней больше не встречался. Ее сын и брат стали известными художниками и живут в Москве.

Белла Гречаник



И вот, год назад или около того мы “нашлись” в фейсбуке. Еще 30 лет назад такое было бы невозможно — жизнь разводила людей навсегда. Вот радость! Мы переписываемся. Вдруг, Белла захотела подарить мне картину своего брата, Александра Гречаника. Я был очень тронут, очень. Хочу показать эту картину всем.



А вот еще одна его работа — “Хворост для домашнего очага”



Ну и наконец, в скобках, последнее событие истекшего года. Разгребая от снега дорожку из гаража, на спуске поскользнулся и изо всех сил трахнулся спиной о лед. Это уже второй случай такого рода в моей жизни. И второй раз бог чудесном образом спас меня от сломанного позвоночника. Значит ли это, что он бережет меня для иной цели? Ну, мелкие повреждения ребер не в счет…

Вот такой получился калейдоскоп…

Рукопись, которой не было. 11.

Рукопись, которой не было. 11.
(Предыдущий фрагмент см. https://traveller2.livejournal.com/517721.html )

Евгения Каннегисер — леди Пайерлс

М. Шифман


Бульвар Риверсайд, Нью-Йорк



Я впервые в Америке

После больницы я была слишком слаба, чтобы хоть как-то помочь Руди, а ведь нам предстояло продать или раздать всю мебель, собрать одежду и книги, рассчитаться с хозяином квартиры и убрать ее. Всем этим занимался Руди. На борту “Анд” мне было трудно передвигаться, я все время сидела. К счастью, меня занимал Отто Фриш. Под впечатлением от победы Красной армии в Сталинграде он решил учить русский язык. Начал он еще в Ливерпуле, выучил алфавит и кое-что из грамматики, но с разговорной речью дело шло плохо. В общем, я стала его учительницей. Правда, в Америке нам пришлось расстаться на несколько месяцев: Фриш сразу ехал в Лос Аламос, а нам предстояло задержаться в Нью-Йорке.

В Ньюпорт-Ньюс, где мы сошли с парохода, нам нужно было пройти через паспортный контроль и таможню. Образовалась небольшая очередь, Фриш был прямо перед нами. Я уже писала о том, что и британский паспорт и американскую визу Фриш получил в экстренном порядке за день до отъезда. Инспектор Бюро иммиграции в Ньюпорт-Ньюс с большим изумлением рассматривал даты на его билете, на паспорте и на американской визе. На его вопросы Фриш отвечал с весьма сильным австрийским акцентом, который никак не изменился за те три года, что он провел в Англии. Это еще больше подогрело подозрения инспектора. Он пригласил начальника, тот еще одного, и они втроем какое-то время оживленно совещались. В конце концов Отто все-таки разрешили ступить на американскую землю. Мы проскочили без задержки. Дальше мы все вместе ехали на север на поезде. Пока мои мужчины разбирались с билетами я вышла на улицу. Передо мной открылся совершенно иной мир: лотки с фруктами (апельсины, груши, гранаты, еще что-то, и это в декабре!), все залито светом. Я автоматически отметила, что последний раз видела апельсин четыре года назад. До сих пор помню ощущение уюта, покоя и мира, которое снизошло на меня.

В Ричмонде Фриш пересел на поезд в Нью Мексико, а мы отправились в Вашингтон. В столице Руди должен был встретиться с генералом Лесли Гроувзом, руководившим Манхеттенским проектом. Руди хотел получить представление об общем положении дел и чем конкретно ему поручат заниматься. Поезд в Вашингтон был обшарпанным, трясучим и к тому же битком забитым полувоенным людом. Я нашла почти пустой вагон, в котором сидели два пожилых негра, но оказалось, что это был вагон для цветных. В то время на юге США еще царила сегрегация.

Collapse )

Рукопись, которой не было

Я не заглядывал в ЖЖ семь недель! Связано это с тем, что у меня появился новый проект на выходные: я начал писать книгу. Что самое поразительное, на русском языке, и, если получится, собираюсь издать ее в России. Впрочем, об этом еще рано думать.

В начале этого года я много писал в ЖЖ о любовной истории Жени Каннегисер и Рудольфа Пайерлса (см. https://traveller2.livejournal.com/2018/02/11/
https://traveller2.livejournal.com/2018/02/24/
https://traveller2.livejournal.com/2018/03/04/
и ссылки там на предыдущих посты). Любовь – великое дело. В общем, я заразился этой романтической историей. Сегодня предлагаю вашему вниманию первую главу. Комментарии и советы приветствуются.



Рукопись, которой не было
Евгения Каннегисер — леди Пайерлс

М. Шифман

Истоки


Я родилась 25 июля 1908 года. Как только я появилась на свет, в Петербурге пропало электричество. Мама говорила, что она уже тогда подумала, что жизнь моя будет необычной…

Своего отца, Николая Самуиловича Каннегисера, я не помню. Знаю только, что был он на 25 лет старше мамы, один из лучших гинекологов Петербурга. Он умер полтора года спустя после того, как я родилась, от сепсиса (septicemia). Вскоре после его смерти родилась сестра Нина. От отца остались кое-какие сбережения, на которые мы жили несколько лет.

По материнской линии отец был из огромного “клана” Мандельштамов. Его отец — мой дед, тоже был врачом. В его квартире в центре Петербурга часто собиралась петербургская интеллигенция: писатели, художники, ученые, врачи…

Мама вышла замуж в 19 лет и прожила с Николаем Самуиловичем меньше трех лет. Хотя она и была по-своему образована, никакой специальности у нее не было. Правда, в 1905 году она полгода работала сестрой милосердия в военном госпитале. Тридцать лет спустя ей это очень пригодилось. Мама была бесконечно доброй. Я закрываю глаза и чувствую прикосновения ее рук, слышу ее голос.

Мандельштамы были разбросаны по всей Российской Империи, но особенно много их было в Петербурге, Москве и Одессе. Мы все знали друг друга и часто встречались. В 1912 году мама вышла замуж повторно, за двоюродного брата моего отца, Исая Бенедиктовича Мандельштама.

Незадолго до моего отъезда в Швейцарию в 1931 году мы с мамой долго говорили о жизни. Мама сказала: “Как жаль, что я не захотела иметь детей от Исая. У нас должно было бы быть больше детей. Я была глупой — боялась, потому что думала, что ты и Нина почувствуете разницу в отношении Исая к вам. А теперь нам будет очень одиноко…”

Все эти 20 лет Исай Бенедиктович был для нас отцом. Он учил нас дома математике и русской литературе, всегда терпеливо и доброжелательно. Ему можно было задать любой вопрос, он никогда не уходил от ответа, даже когда нам было всего 9-10 лет. Он любил нас — меня и Нину — и воспитывал как своих детей, передавая нам все то хорошее, что в нем было. А мы обожали его.

Collapse )