Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Семён Шубин. Окончание

Предыдущий текст см. в https://traveller2.livejournal.com/530133.html



По его же инициативе сразу же после организации физической секции ВАК С. П. была присвоена ученая степень доктора физико-математических наук без защиты диссертации, а также ученое звание профессора теоретической физики.

Объединенными усилиями И. Е. Тамма, А. А. Андронова и их друзей удалось, наконец, добиться решения о замене А. К. Тимирязева на кафедре теоретической физики и начался поиск подходящей кандидатуры на его место. По рассказам Семена Петровича одно время рассматривалась кандидатура физика-теоретика Пауля Эпштейна (1883— 1966), окончившего в свое время МГУ, но с 1919 г. работавшего в Швейцарии. Однако этот вариант отпал после того, как Эпштейн выдвинул в качестве предварительного условия оплату его долгов советским правительством. Тогда И. Е. Тамм предложил кандидатуру профессора Леонида Исааковича Мандельштама (1879—-1944), возглавлявшего кафедру физики Одесского политехнического института, на который в 1921—1922 гг. работал Игорь Евгеньевич. В Одессе он стал большим другом Леонида Исааковича, хотя в их характерах и образе жизни было мало общего. В отличие от экспансивного Игоря Евгеньевича, заядлого путешественника и альпиниста, Леонид Исаакович отличался спокойным и уравновешенным характером типичного ученого-мыслителя. Семен Петрович сразу почувствовал к нему не только глубокое уважение, но и большую симпатию. Со своей стороны Леонид Исаакович быстро оценил способности С. П. и привлек его к научной работе на кафедре. Именно у него Семен Петрович в 1927 г. защитил диплом с отличием, после чего по рекомендации Л. И. Мандельштама был оставлен аспирантом при его кафедре. По рассказам С. П. у Леонида Исааковича периоды активной умственной работы иногда сменялись периодами разрядки, когда он много времени уделял чтению литературы. Прекрасно зная французский, немецкий и английский языки, он отдавал предпочтение французским романам XIX века.

Таким образом, за годы своего учения в МГУ Семен Петрович очень быстро из способного студента превратился в молодого ученого в области теоретической физики, которому преподаватели и друзья-студенты единодушно предсказывали блестящее будущее. Но Семен Петрович был не таким человеком, чтобы полностью посвятить себя научной карьере. У него были также и другие интересы и увлечения, от которых он не хотел отказываться даже во имя физики. С самой ранней юности он проявлял большой интерес к политике, но только поступив в МГУ, стал принимать активное участие в общественной жизни. В 1924 г. он вступил в комсомол и, благодаря своим незаурядным ораторским способностям и темпераменту, быстро завоевал авторитет в комсомольской среде. С осени 1924 г. в комсомоле начались бурные дискуссии с троцкистами. В своей фракционной борьбе с партийным руководством они уделяли особое внимание пропаганде своих идей в студенческой среде. Их усилия не оказались полностью бесплодными. В частности, к троцкистам примкнул тогдашний секретарь комсомольской организации МГУ Аркадий Апирин. Будучи неплохим оратором с демагогическим уклоном, он совершенно забросил занятия и посвятил себя пропаганде троцкистских идей среди студентов. Семен Петрович хорошо знал его и сначала даже иронически относился к его речам, но позже Апирину удалось склонить его на свою сторону. Такой поворот можно объяснить тем, что в отличие от научной работы, Семен Петрович в своей общественной деятельности полагался скорее на эмоции, чем на исторический опыт и здравый смысл. Наш отец, всегда относившийся отрица-тельно к троцкизму, пытался разубедить Семена Петровича но безрезультатно. Оставшись в меньшинстве среди комсомольцев МГУ, Апирин был вскоре снят с поста секретаря организации.

Collapse )

Карантин

Вот уже неделя, как губернатор штата Миннесота ввел карантин в связи с коронавирусом. Закрыты все рестораны, бары, кино, театры, и т.д. Школы, университеты и колледжи переведены на режим преподавания он-лайн. Самолеты за рубеж не летают.

Все-таки жители Миннесоты мне нравятся. Сегодня заехал за продуктами (разумеется в маске). Никаких очередей, всё в наличии, правда, выбор чуть меньше обычного. Вместо моих любимых бейгелов Лемон Бро пришлось купить бейгелы другой фирмы. Перед кассами по несколько человек. Все держат расстояние между собой.

То же самое в парке: гуляющие обходят друг друга стороной. Позвонили из прачечной, предложили привезти рубашки домой. "Завтра мы все уходим в отпуск на две недели" – сказал милый женский голос в трубке.

Все время получаю электронные письма от соседей: "Добрый день! Меня зовут Дженни, я живу в доме таком-то, чуть выше по холму. Не нужна ли вам помощь, например, привезти продукты или лекарства". Наконец-то узнал, как зовут всех наших соседей. Слава богу, помощь нам не нужна, сами помогаем.

Вчера было виртуальное факультетское собрание, через ZOOM. Неудобно тем, что если с обычного собрания можно под конец незаметно сбежать, ZOOM этого не позволит: все на экране перед ведущим. Главный вопрос собрания – как ставить отметки в конце семестра.

Вообще штат Миннесота держится намного лучше других. На сегодня всего 262 заболевших. Сегодняшний прирост 11%. Умер только один человек. Сравните со штатом Нью-Йорк: 26 тыс. заболевших, прирост за сегодня 23%, умерло 210 человек. Правда, население Миннесоты пять с половиной миллионов, а в штате Нью-Йорк 19 с половиной миллионов. Разница чуть меньше чем в четыре раза. Все дело в том, что губернатор Миннесоты объявил карантин раньше НЙ губернатора, и жители Миннесоты в среднем более законопослушные. Казалось бы мелочь, но жизни спасает.

Экономическая ситуация не радует. Рынок падает а вместе с ним и пенсии для пожилых людей. Многие небольшие бизнесы закрываются – на время или навсегда. Посмотрим, как Америка выйдет из этого кризиса. Ясно, что что бы там ни было, страна не останется прежней.

Пустые улицы



Дезынфицируют всё и всюду



Предлагают уроки танцев, но люди все равно сидят дома

Итоги первого семестра и кое-что еще

1) Самый приятный итог, он (первый семестр) закончился. Ура! Группа была неплохой, лекции было читать легко. Отметки выставлены. Каникулы!

2) Вчера закончил заявку на грант! Возился с ней всю неделю. Результат будет известен весной. Заканчиваю полемическую заметку о положении вещей в нашей науке. Публиковать, наверное не буду — не хочется обижать многих весьма и весьма уважаемых теоретиков. Так что пусть будет “Меморандум для себя”.



Collapse )

(no subject)

Сегодня выпал первый снег. По случаю этого “невероятного события” занятия в университете отменены. Снег действительно обильный, мокрый и тяжелый. Все утро разгребал выезд из гаража. Пока руки делали дело, мозг блуждал, где ему вздумается. И почему-то вспомнилось мне далекое прошлое. Мне 19. Первая любовь. Моя избранница — назовем ее Л. — на два года младше меня, жила рядом, в соседнем доме. Юноша я был романтический, книжный и совершенно неопытный в любовных делах. Видимо поэтому она казалась мне неземной жительницей — худенькая, смугловатая, с темными волосами и милой улыбкой. Лицо ее украшали очки. Я не случайно пишу “украшали”. Обычно, девушки их избегают, но ей они действительно шли.

Я звонил Л. Мы говорили о том, о сем. Изредка встречались у общих знакомых. Иногда я приглашал ее в кино или в театр. Как правило, у нее не было времени. В силу своей неопытности я воспринимал ее отговорки за чистую монету.

Однажды наша кафедра математики объявила конкурс на решение хитроумных задач. Победителям полагалась денежная премия. Поскольку мое состояние тогда было близко к состоянию Пушкина во время болдинской осени, я быстро справился со всеми задачами и выиграл первую премию — кажется, 50 рублей, что равнялось моей месячной стипендии.

Тут же позвонил Л. Я был как пьяный. Нет, намного лучше, намного выше. Я рассказал ей о своем успехе и предложил поужинать вместе в каком-нибудь ресторане. Пригласить девушку в ресторан — это был первый в моей жизни опыт подобного рода. Сердце колотилось, в голове пульсировала голубая туманность.

И тут она сказала нет. Прошло несколько секунд прежде чем до меня дошла бесповоротность этого “нет”. Туманность разорвалась в клочья. Вместе с ней ушли подъем и вдохновение. Как будто растаяли. Сейчас-то я знаю, что во всем виноват вброс гормонов, но тогда об этом не имел никакого понятия.

Все пропало. Вечерами я подолгу сидел у окна, уставившись в точку. Не помню, о чем я тогда думал. Возможно о том, что жизнь кончилась. Или вообще ни о чем. Окно моей квартиры выходило на переулок, по которому Л. шла домой, иногда она мелькала внизу, что отзывалось глухим ударом.

“Ну что ж, лицом не вышел, такое бывает” — утешал себя я. Мажоры того времени ходили в голубых джинсах и поступали в МГИМО. Недостижимость второго меня, к счастью, не волновала. Не лежало у меня к этому сердце. А вот джинсы… “Да, — трезво оценил я свой appeal в глазах противоположного пола, — если и не полный урод, то наверняка ‘бросовый товар’.” Мысль эта застряла у меня в мозгу. Самооценка у меня была низкой, тому есть причины, но здесь не место их перечислять.

Сейчас, глядя на свои студенческие фотографии, я вижу умеренно привлекательного молодого человека, хотя и нетипичного. “Likable”, как говорят американцы. Осмысленный взгляд, естественная улыбка, не атлет, но без лишнего веса. Правда, одевался я довольно бедно — часть одежды мне саморучно шил дед, к тому времени наполовину слепой. Но в 1920х он слыл лучшим мужским портным в своем местечке.

Теперь я понимаю, что скорее всего у меня не было никаких шансов. Таких как я в России зовут “ботанами”, а в Америке “nerds”. К тому же, отец Л. был заметным человеком в МИДе, т.е. по тем временам просто небожитель.* Летом Л. ездила к нему в гости в какую-то большую европейскую столицу. Я ей был совершенно не нужен.

Несколько месяцев депрессии — в общем-то небольшая плата за жизненные уроки. Время — хороший целитель. Я встретил другую девушку, с которой у нас вспыхнула большая любовь. Многому научился, хотя и с большим опозданием. Вместе мы прошли через драматические перемены, испытания и ошибки — а у кого их нет? Всё позади. Планы на будущее — …

Тут гора снега, которую требовалось разгрести, подошла к концу. О планах на будущее я додумаю как-нибудь в следующий раз.

===========================

* Вскоре я понял, что работать в советском МИДе -- большое несчастье.

Рукопись, которой не было. 18

Рукопись, которой не было. 18
(Предыдущий фрагмент см. https://traveller2.livejournal.com/521278.html)

Я подготовил несколько фрагментов 4-ой главы. В моем блоге это будет последняя глава книги “Рукописи, которой не было”, которую я собираюсь (если получиться) опубликовать в России. В русском варианте книги, (сильно отличающемся от английского) будет еще одна глава и заключение. Английский вариант недавно вышел в издательстве World Scientific под заголовком “Love and Physics”.
Здесь я также приведу некоторые фотографии, не поместившиеся в английскую книгу.

Дорогие мои друзья. Что вы думаете — не затянуто ли? Не слишком занудно? Мне очень важно ваше мнение.


Отдых и развлечения

“Городские” развлечения исчерпывались кино и танцевальными вечерами. Разумеется, почти каждое воскресенье, а иногда и по специальным случаям, устраивались вечеринки, большие и маленькие. Алкоголь продавали только в Санта Фе, да и там выбор был небольшим. Из крепких напитков только текила была всегда в наличии. Поэтому зачастую мартини на Холме делали именно из текилы — в этой связи ее стали именовать мартиниевка. Однажды на вечеринке у нас дома фон Нейман выпил 15 порций такого мартини. На следующее утро он мрачно изрек: “Все знают, что мой желудок железный. Кажется вчера он дал трещину.” Помню на большой вечеринке в честь высадки англо-американских войск в Нормандии, я танцевала на столе. Но дальше не помню ничего.

Автó компании Нэш 1927 года выпуска. После многочисленных слияний, эта компания была поглощена Крайслером.



Разумеется, кино и вечеринки приедались. Зато как прекрасны и разнообразны были вылазки на природу… Начну с того, что в один прекрасный день Руди спустился в Санта Фе и купил подержанный автомобиль фирмы Нэш выпуска 1927 года. (Сейчас эта компания больше не существует.) Нашу голубую птичку мы прозвали Конкистадором, а дети сократили это длинное испанское слово до Конки. Постепенно мы объехали все каньоны, до которых смогли добраться. В каждом закат открывался по-разному, но всегда захватывающе. Иногда заезжали в живописные индейские пуэбло. Как они радовались, когда я покупала какое-нибудь украшение из серебра работы местного мастера! Освоив автомобильные прогулки, мы решили, что для остроты ощущений нужно попробовать верховые прогулки. В Лос Аламосе была армейская конюшня. Лошадей разрешалось брать напрокат всем желающим. Мы попробовали несколько раз, вспомнив наш конный поход на Кавказе в 1931-ом. Каждый раз нам давали то одну лошадь, то другую. Среди них попадались норовистые и весьма темпераментные, что мне совсем не годилось. Я и сама темпераментная.

На пути в Санта Фе. Где-то в Нью Мексико



В итоге мы решили приобрести нашу собственную лошадь. Один из наших соседей тоже мечтал о лошади. Вместе мы построили загон на двух лошадей, и в одно прекрасное воскресенье углубились в долину Рио Гранде в поисках подходящего товара. Сосед — более опытным всадником, чем мы — купил резвого жеребца-полукровку, а мы — лошадь посмирнее. Кроме того мы купили седло, заплатив за него почти столько же сколько и за саму лошадь. Но оно того стоило. Кормили и поили их мы по очереди.

Тринити, 16 июля 1945 года

В июле поползли слухи и том, что в Лаборатории все готово, и скоро будет решающее испытание. Основным местом обмена информации среди жен была прачечная. Руди об этом не распространялся. Конечно, точной даты я не знала, но то, что испытание будет скоро для меня было очевидно. Примерно в это же время лорд Чадвик покинул Лос Аламосе, передав бразды правления Британской миссией моему мужу.

В Лос Аламосе появился Вильям Пенни, с которым мы были знакомы в Англии. Позднее он стал лордом Пенни и директором Национальной атомной лаборатории в Харуэлле, в которую после возвращения домой Руди часто приезжал из Бирмингема для консультаций. Пенни был математиком и признанным экспертом по воздействию бомбардировок на людей и инфраструктуру. Когда в начале войны немцы ежедневно бомбили Англию, он тщательно собирал экспериментальные данные. Собранная им статистика не имела прецедентов в мире, так же как и построенные им модели. В личном плане он был приятным человеком и всегда улыбался. Всегда.

“Если Пенни здесь, значит уже обсуждают возможные последствия взрыва,” — подумала я. Руди подтвердил, что был коллоквиум, на котором Пенни объяснил американским коллегам как заранее вычислить масштаб разрушений и количество человеческих жертв зная силу взрыва. (Я написала “силу”, разумеется, Руди сказал “энерговыделение”.)

— Ты знаешь, Женя, он приводил жуткие примеры из бомбардировок Лондона в 1940-ом. Таких деталей не найдешь в газетах. Пенни говорил о трупах без всяких эмоций, но с улыбкой. Американцы были потрясены. Сразу же после коллоквиума его окрестили “улыбающимся убийцей”.

Позднее Руди поделился со мной некоторыми другими подробностями. Место испытания было выбрано в пустыне на юге Нью Мексико в районе Аламогордо. Местные жители называли эту пустыню Jornada del Muerto — Путешествие мертвеца. В июле температура там зачастую превышала 40 градусов! По предложению Оппенгеймера операция получила кодовое название Trinity — Троица. Роберт пояснил, что на это название его натолкнули стихи Джона Донна. Было решено, что испытанию подлежит плутониевая бомба, конструктивно гораздо более сложная, чем урановая. В последней никто не сомневался. Как и следовало ожидать от любителей Джона Донна, им дали поэтические имена. Первую звали Толстяком, а вторую Малышом.

Collapse )

Рукопись, которой не было. 15.

Рукопись, которой не было. 15.
(Предыдущий фрагмент см.https://traveller2.livejournal.com/520405.html)

Окончание третьей главы: Бирмингем. Два года до войны



Руди целыми днями пропадал в университете. Отделение теоретической физики — тогда ее по традиции называли в Англии прикладной математикой — надо было создавать с нуля. Факультет математики разделили на две части, и Руди стал одним из деканов. Второй декан, Джордж Уотсон, заведовал чистой математикой с незапамятных времен. Он был известен Курсом современного анализа, написанным в соавторстве с Уитеккером, по которому он читал лекции. Впервые курс бык издан в 1902 году, и ничего современного в нем не было. Главным достижением Уотсона была монография по функциям Бесселя. Естественно, что делиться властью с “неоперившемся юнцом”, каковым он несомненно считал Руди, Уотсону не хотелось. Так что, от Руди требовались такт и деликатность, чтобы не расколоть факультет. Задача эта была непростой, но Руди с ней справился.

Среди своих, на факультете, Уотсон был известен нескончаемыми чудачествами. Например, он не пользовался авторучкой, утверждая, что чернила из авторучки непременно протекут ему в карман пиджака. У него на столе стоял старый чернильный набор — чернильница и ручка с пером, которое он менял довольно часто. На заседаниях, если ему нужно было что-то записать, он доставал из кармана графитовый карандаш. Уотсон не водил машину, и вообще старался их избегать. Однажды Руди предложил подвезти его домой. Уотсон долго колебался, но потом все-таки согласился. Рассказав мне об этом за ужином, Руди добавил: “Кажется, наши отношения переходят в дружескую фазу.” Поезд — единственное средство передвижения, которое признавал Уотсон. К тому же, он не пользовался телефоном. Поэтому Руди не мог обсуждать срочные вопросы. У них был один огромный кабинет на двоих. Через несколько месяцев Уотсон все же разрешил установить в нем телефон при условии что он, Уотсон, никогда не будет брать трубку. На чистой математике студентов было мало и, как правило, они были слабыми. Руди считал своей первоочередной задачей набрать группу сильных студентов с нуля. Марк Олифант, декан физфака, помогал ему как мог. Разумеется, я познакомилась с Олифантом поближе. Он оказался очень теплым человеком, с громким голосом и замечательной улыбкой. Жажда жизни и веселый смех выплескивались из него. По вечерам, освободившись от деканских дел, Олифант запирался у себя в лаборатории и колдовал над установками: “Это самые счастливые часы моей жизни” — не раз слышала от него.

Руди очень повезло в том, что Олифант построил в своей в лаборатории циклотрон для экспериментов по ядерной физике. К этому времени Руди был уже полностью погружен в ядерную тематику. Он работал вместе с Нильсом Бором и Георгом Плачеком. Поэтому ему приходилось довольно часто ездить к ним в Копенгаген, оставляя меня с детьми в Бирмингеме. Мне помогала Аннелиза, новая няня. Увы, наша любимица Оливия решила сменить род занятий и покинула нас. Мы нашли девушку, беженку из Германии, которая на несколько лет стала членом семьи. Точнее сказать, она сама нашла нас. Аннелиза была умной, энергичной и любила детей.

Иногда к нам приезжал Плачек. Как-то он задержался на целую неделю. Каждый вечер научные обсуждения продолжались у нас дома допоздна, потом Плачек на такси мчался на вокзал, чтобы успеть на последний поезд, а убедившись, что таки опоздал, возвращался обратно. Это было весьма в его духе.

У нас появились новые друзья: Сергей Коновалов, о котором я расскажу позже, и чета Джонсонов. Мартин Джонсон был лектором по астрономии и астрофизике. Однажды мы пригласили его с миссис Джонсон к нам на вечеринку. Через несколько дней он подошел к Руди и смущаясь сказал:

— Я знаю, что лектору не положено приглашать к себе профессора, но ваше гостеприимство настолько тронуло миссис Джонсон, что мы, забыв о приличиях, решили рискнуть пригласить вас и миссис Пайерлс к нам домой в воскресенье…

Разумеется, мы пошли. Руди был единственным профессором на этой вечеринке. Потом они часто бывали у нас дома, а мы у них. Много лет спустя, уже после войны, я случайно узнала, что мой громкий голос и полное пренебрежение к английским условностям настолько возбуждающе действовало на застенчивую миссис Джонсон, что на следующий день после каждого нашего визита ей приходилось отдыхать — она не могла ничем заниматься.

Collapse )

Рукопись, которой не было. 12.

Рукопись, которой не было. 12.
(Предыдущий фрагмент см. https://traveller2.livejournal.com/518140.html )

Евгения Каннегисер — леди Пайерлс

Фрагмент третьей главы: Кембридж 1933

М. Шифман

Петр Капица с женой Анной (урожденная Крылова)




В начале апреля 1933 года мы покинули Рим и отправились в Англию. Как всегда, заехали в Берлин. Гитлер уже канцлер Германии. “Арийцы высшая раса” — уже официальный лозунг. Дахау уже открыт. Руди снова пытается уговорить родителей уехать из Германии, и снова безуспешно.

В Англии я еще никогда не была. Отличия от континентальной Европы, к которой я уже начала привыкать, поразили меня сразу же. Холодные спальни в пансионах, игрушечные железнодорожные вагоны, двери которых открываются только снаружи, дороги шириной в один автомобиль, движущийся слева, а не справа, бесконечные зеленые изгороди, фунты вместо килограммов и мили вместо километров. Традиция превыше всего.

О еде и говорить нечего. Плачевная еда без вкуса и запаха. Думаю, это связано с пуританской идеей, что еда — это нечто материальное, недостойное того, чтобы ею интересоваться. Хотя, если готовить самому из прекрасных продуктов, которые можно найти в магазинах, можно добиться любого результата. В Англии Руди полюбил стряпню, это стало его хобби на долгие годы. От меня он научился русской кухне. Вот уж я радовалась!

Одним из немногих теоретиков в Кембридже, который собственно и пригласил Руди, был Ральф Фаулер, который занимался в основном астрофизикой. В любой задаче его интересовала в основном математическая сторона. Как-то Руди заметил:

— Вряд ли я смогу сотрудничать с Фаулером, у меня совсем другие интересы. Впрочем, кое-что полезное я от него узнал. “Даже если вы считаете своего оппонента полным идиотом, а его работу грубо ошибочной, в вашей ответной статье вы не можете написать ‘полный идиот’. Вы должны дать это понять читателю иносказательно. Этот элемент нашей работы я бы назвал искусством.”

Разумеется, мы познакомились с Резерфордом. Иногда он устраивал приемы у себя дома. На них приглашались все его сотрудники с женами. Он любил рассказывать истории из своей жизни. Однажды он вспомнил, как король Георг V и королева Мария посетили Кембридж по случаю открытия новой библиотеки. Король задал библиотекарю какой-то глупый вопрос, но прежде чем тот успел ответить, королева кольнула его (короля) в бок кончиком зонтика и довольно громка сказала: “Георг! Не глупи!”

Collapse )

Рукопись, которой не было. 11.

Рукопись, которой не было. 11.
(Предыдущий фрагмент см. https://traveller2.livejournal.com/517721.html )

Евгения Каннегисер — леди Пайерлс

М. Шифман


Бульвар Риверсайд, Нью-Йорк



Я впервые в Америке

После больницы я была слишком слаба, чтобы хоть как-то помочь Руди, а ведь нам предстояло продать или раздать всю мебель, собрать одежду и книги, рассчитаться с хозяином квартиры и убрать ее. Всем этим занимался Руди. На борту “Анд” мне было трудно передвигаться, я все время сидела. К счастью, меня занимал Отто Фриш. Под впечатлением от победы Красной армии в Сталинграде он решил учить русский язык. Начал он еще в Ливерпуле, выучил алфавит и кое-что из грамматики, но с разговорной речью дело шло плохо. В общем, я стала его учительницей. Правда, в Америке нам пришлось расстаться на несколько месяцев: Фриш сразу ехал в Лос Аламос, а нам предстояло задержаться в Нью-Йорке.

В Ньюпорт-Ньюс, где мы сошли с парохода, нам нужно было пройти через паспортный контроль и таможню. Образовалась небольшая очередь, Фриш был прямо перед нами. Я уже писала о том, что и британский паспорт и американскую визу Фриш получил в экстренном порядке за день до отъезда. Инспектор Бюро иммиграции в Ньюпорт-Ньюс с большим изумлением рассматривал даты на его билете, на паспорте и на американской визе. На его вопросы Фриш отвечал с весьма сильным австрийским акцентом, который никак не изменился за те три года, что он провел в Англии. Это еще больше подогрело подозрения инспектора. Он пригласил начальника, тот еще одного, и они втроем какое-то время оживленно совещались. В конце концов Отто все-таки разрешили ступить на американскую землю. Мы проскочили без задержки. Дальше мы все вместе ехали на север на поезде. Пока мои мужчины разбирались с билетами я вышла на улицу. Передо мной открылся совершенно иной мир: лотки с фруктами (апельсины, груши, гранаты, еще что-то, и это в декабре!), все залито светом. Я автоматически отметила, что последний раз видела апельсин четыре года назад. До сих пор помню ощущение уюта, покоя и мира, которое снизошло на меня.

В Ричмонде Фриш пересел на поезд в Нью Мексико, а мы отправились в Вашингтон. В столице Руди должен был встретиться с генералом Лесли Гроувзом, руководившим Манхеттенским проектом. Руди хотел получить представление об общем положении дел и чем конкретно ему поручат заниматься. Поезд в Вашингтон был обшарпанным, трясучим и к тому же битком забитым полувоенным людом. Я нашла почти пустой вагон, в котором сидели два пожилых негра, но оказалось, что это был вагон для цветных. В то время на юге США еще царила сегрегация.

Collapse )

Рукопись, которой не было. 7.

(предыдущий пост см. https://traveller2.livejournal.com/516616.html )

Продолжение четвертой главы. Думаю, что на этом я сделаю перерыв до каникул.


Новые люди

Георг Плачек с женой Эльс (бывшая Эльс фон Халбан), Монреаль, 1943



Рукопись, которой не было
Евгения Каннегисер — леди Пайерлс

М. Шифман



Руди вернулся из-за океана в конце апреля. “Очень скучал по тебе. Привез новые идеи, как по физике, так и в организационных делах,” — первое что он произнес, обнимая меня у входа. В мае началось контрнаступление Красной армии на харьковском направлении, которое быстро превратилось в катастрофу. Британские газеты сообщали о потерях (убитыми и попавшими в плен) до четверти миллиона человек. Этот разгром открыл немцам дорогу на Волгу. А мы так наделись на противоположный исход…

Группа, занимавшаяся “сплавами для труб” неуклонно росла. Я знакомилась со всеми ее участниками. Я уже упоминала Клауса Фукса. Мы предложили ему одну из комнат в нашем доме за символическую плату. Каждый месяц он отдавал мне свои талоны на еду и одежду, и я покупала ему, все, что он просил. Поскольку наших талонов хватало на обогрев только двух комнат, понадобилась отдельная печурка в его комнату. На поиски печурки с минимальным потреблением угля отправился Руди. А я вспомнила мое детство и “буржуйки” в петроградских квартирах. Их делали умельцы, и они были очень хороши. Клаус Фукс стал почти что членом семьи. Но о нем позже.

Друзья или коллеги Руди, приезжавшие в Бирмингем, останавливались у нас. Постепенно это переросло в традицию. После войны, когда мы вернулись из Лос Аламоса, в нашем доме всегда квартировали один-два Рудиных аспиранта или ассистента.

В один прекрасный день в нашем доме появился Борис Дависон, которого Руди пригласил на интервью. Борис окончил ЛГУ, математический факультет. Он был мой ровесник; я видела его пару раз в университетской библиотеке, кажется в 1929, но в Ленинграде мы не были знакомы. Его дед, английский инженер, еще до революции приехал в Россию, сохранив британское гражданство. По какой-то странной причине чистки не коснулись Бориса, однако в 1938 году его вызвали в НКВД и предложили сдать британский паспорт. Он отказался, его выслали.

Дависон был низкого роста, в помятой одежде, робко озирался по сторонам. Он был очень вежлив и говорил по-русски лучше чем по-английски. Для проверки его способностей Руди предложил ему решить интегральное уравнение и прислать ответ через неделю. Письмо от Дависона пришло на следующий день. Оно содержало подробное решение уравнения и приписку: “Дорогой профессор Пайерлс! Хотя я и не знаю точно, над чем вы работаете, но я заранее согласен на любое предложение.”

Не прошло и двух месяцев как Руди убедился в способностях Бориса и глубине его математической подготовки. Как всегда по вечерам, обсуждая со мной дневные дела, Руди коснулся Дависона.

— Знаешь почему на нем такая убогая одежда? После приезда из СССР он провел пол-года или год в туберкулёзном санатории. Когда подошло время выписки, одежду, в которой он приехал, найти не смогли, и ему собрали с миру по нитке. Я пришел к выводу, что зарплата, которую мы ему предложили, но соответсвует его квалификации, и предложил ему повысить ее хотя бы на 30%. И ты знаешь, что он ответил? “Профессор Пайерлс, я как раз собирался предложить вам понизить мою зарплату, потому что, мне кажется, мой вклад в общую работу не стоит того, что вы мне платите.” Женечка, помоги мне переубедить его.

Общими усилиями мы убедили Дависона согласиться на повышение зарплаты, в связи с чем я решила купить ему новую одежду. Проблема была не только в деньгах. Одежда, как и еда, продавалась по талонам. Тех талонов, что у него скопилось, не хватало на полную смену гардероба. Так что пришлось одолжить ему наши талоны. “Теперь значительно лучше,” — решила я, критически оглядев Дависона после похода в магазин.

То, что было вполне приемлемо для Англии военного времени, вызвало недоуменные взгляды коллег по Монреальской лаборатории, куда он вскоре перебрался. Про него сложили анекдот, что по дороге через Атлантический океан его пароход торпедировали немцы. Борис спасся, проплыв весь оставшийся путь кролем в одежде.

Три года спустя мы снова встретились с Борисом в Лос Аламосе.

К этому времени научный персонал “Сплавов для труб” вырос до 30 человек. Люди работали по 60 часов в неделю и больше. “Нельзя допустить, чтобы европейская цивилизация была отброшена на тысячу лет назад,” — так или примерно так думал каждый. У некоторых были личные мотивы ненавидеть Гитлера — их близкие погибли в лагерях смерти. Но мысль о крахе цивилизации, неизбежной в случае победы Третьего Рейха, все же была главной. Это была одна большая семья.

Впрочем, как в каждой большой семье, не обходилось без ссор. Все началось с того, что осенью пошли слухи о переводе группы фон Халбана из Кембриджа в Америку. Фон Халбан занимался медленными нейтронами, так же как и Ферми в Чикаго, и ему хотелось работать поближе к Ферми и к американским ресурсам, несравненно более богатым, чем те, которыми располагал Кембридж. Этот план ему удалось осуществить лишь частично. Вы спросите меня почему. Лучший ответ на этот вопрос дал Руди в одной из заметок, опубликованной уже после смерти Ганса.

Collapse )

Любовь и математик



Лев Семёнович Понтрягин (1908-1988) — один из крупнейших математиков XX века (если не самый крупный), вышедших из Московской школы. Хотя я далек от чистой математики, его результаты использую регулярно, так широко они разошлись в точных науках, вплелись в ее ткань. В 14 лет он полностью лишился зрения, и тем не менее смог не только осилить школу, но и блестяще закончил Мехмат МГУ в 21 год. В 31 год (!) он стал член-корреспондентом АН СССР.

Всем этим он был обязан матери. Не обладая никаким специальным математическим образованием, она вместе с сыном взялась за изучение математики, вместе с ним прошла подготовку к поступлению в университет, а после зачисления стала в прямом смысле глазами сына: выучила немецкий язык и читала сыну — иногда сотни страниц в день — математические статьи из немецких журналов.

Понятно, что вокруг такого неординарного человека много историй и легенд. Тема женщин в жизни Льва Понтрягина не осталась в стороне (см., например, https://blog42.ws/zhenshhiny-akademika-pontryagina/ а также воспоминания Розы Яковлевны Берри https://taki-terrier.livejournal.com/13683.html). Во многом, благодаря автобиографии «Жизнеописание Л. С. Понтрягина, математика, составленное им самим», к которой я еще вернусь.

Несмотря на слепоту, личная жизнь Понтрягина протекала бурно; помимо того, что он был дважды женат (1941 и 1958), было много "коротких" романов, о которых он упоминает, не называя имен, но не без скрытой гордости. (Свои мемуары он диктовал жене, что, разумеется, заставляло его проявлять сдержанность.) Из тех же мемуаров понятно, что женщины обращали на Понтрягина довольно пристальное внимание. Возможно вначале из любопытства (еще бы, слепой человек, в 31 – член-корреспондент Академии наук). Как пишет AG в вышеупомянутом блоге blog42.ws, “при более близком знакомстве, на женщин, очевидно, производило впечатление незаурядная личность Понтрягина, его интеллектуальная сила. Однажды, будучи на отдыхе в Крыму, Понтрягин познакомился с одной замужней женщиной, когда купаясь в море, заплыл далеко от берега. Там, в море и состоялось их знакомство, переросшее затем в любовную связь.”

Collapse )